— Лошадь у тебя черная. Возможно, видно издалека?

— Нет, она тут не причем. Я надевал на нее простынь с дырой, чтобы голову просунуть. Все равно бьет!

— Сегодня поедем пораньше. Может и ошибется! Вчера он нас прихватил здесь во втором часу.

— Каждую ночь я мотаюсь здесь по дороге. Вон перевалим через ту проклятую горку и он начнет сыпать из двух пулеметов сразу. Пускает трассирующие то один, то другой. Бьют по очереди. Интервал две минуты. Я по своим часам засек. У моих трофейных стрелки ночью светиться. Две минуты бьет один, две минуты молчит, работает другой.

— Но пока бог миновал!

Я знал, что дорога впереди холмистая и не ровная. Вначале не круто вползает вверх, а потом на скате в низину становиться круче. Все эти невысокие бугорки и лощины немцы за несколько дней пристреляли довольно профессионально и точно.

Мы с ординарцем, поджав ноги, сели в сани позади старшины, он шевельнул вожжами, и мы тронулись потихоньку. В горку лошаденка шла медленным шагом. Небольшая, лохматая, она мотала головой и не торопясь перебирала ногами. Она уверенно шла по давно знакомой дороге.

Ночью на участке дороги, как я уже отмечал, немецкие пушки не стреляли. Немцы знали, что у нас в лесу за болотом стояли орудия большого калибра. Днем они иногда пошлют в сторону немцев одну, две дуры. Немцы видели, что они могут ударить по огневой позиции и поэтому молчали. Ночью они в основном вели пулеметную стрельбу. Мы ехали по дороге, пули летели нам навстречу. Лошаденка на них не обращала внимания, она их совсем не боялась. Она привыкла к их назойливому посвисту. При повизгивании пуль она отмахивалась от них с боков хвостом. Трассирующие пролетали у нее над головой, цепляли за дугу и ударяли в оглоблю. Но чаще, ударившись в мерзлую землю, пули веером разлетались вверх перед самой ее головой. Она фыркала, трясла головой, задирала морду и продолжала идти по дороге. Мы сидели в санях и ждали, что вот-вот сейчас пуля ударит ей в грудь или распорет живот.

— Ничего-ничего! — говорил старшина, — Помаленьку доедем! Сейчас, матушка, перемахнем вон тот бугорок — опасное место, а там будет легче! Там пойдет пониже. Там пули пойдут высоко.

Лошаденка качала головой, как будто понимая слова своего хозяина. Она мелкой рысью сбегала шустро с горки. Перевалив последний бугор, она переходила на спокойный уверенный шаг. Торопиться ей было некуда. Пули летели высоко над головой.

— Теперь дугу не обскребут! — делал заключение старшина, посматривая кверху.

На всем пути бугристой дороги старшина ни разу не дернул ее вожжой. Она сама выбирала себе путь, сама решала, где бежать рысцой, где идти трусцой, а где не смешить людей и вовсе не торопиться.

— Ну, вот здесь в лощине от пуль будет потише! — говорил старшина.

Он всю дорогу то успокаивал нас, то нагонял на нас страха.

— Помните? Товарищ гвардии старший лейтенант! Совсем недавно мы по дороге свободно ходили и ездили!

— А что теперь? Одно безобразие!

Я прислушался к голосу старшины, он хрипел у него от ветра и постоянной стужи, а сам думал: — Почему у немцев сразу сменилась система огня, почему их пулеметы сразу озверели.

— Говорят, на дорогу немцы поставили финский батальон, прибывший из тыла [167] .

— Откуда ты взял?

— Сегодня на кухне ребята трепались, — сказал старшина и спросил: — А что эти финны бьют с перепуга? Небось, первый раз попали на фронт! Вон наши! Кто повоевал — винтовки с плеча не снимают. И стрелять не хотят.

— Если финны встали здесь на дороге, они головы нам поднять на дадут! Вот такие дела старшина, а ты говоришь не обстрелянные! Финн не немцы. Финн высокого класса мастера стрелкового дела. Вот они и прижали наших к земле пулеметами. Немцы на такую тонкую и точную стрельбу не способны. Они вроде наших. Стреляют куда попало или вовсе молчат. А это расчетливые стрелки, мастера пулеметного дела.

Солдаты на кухне уже знают, что на дорогу встали финны. А нам боевым офицерам, на чьих хребтах держится фронт, о смене у немцев и о финнах ничего не известно. Что за ерунда? Начальство хочет, чтобы мы о них поменьше знали.

Лошаденка затрусила мелкой рысью. Сани легко съехали под горку. Лошаденка сама свернула в овраг. Прошла метров двадцать и встала около куста. За все время пути старшина ни разу не дернул ее вожжою, ни разу не стегнул ее кнутом, хотя кнут на всякий случай торчал у него за голенищей.

— Вот и приехали! — объявил старшина, когда лошадь остановилась, повернула голову назад и стала смотреть в нашу сторону. Щас, щас! Получишь свое! — сказал старшина, сгребая в санях в охапку сено.

Действительно приехали! — подумал я, когда взглянул на одинокий куст в снегу, где висели обрывки травы оставшиеся с прошлого раза.

Лошаденка старшины хорошо знала свое привычное место. Старшина с охапкой сена направился к ней и бросил ей к ногам. Она, позвякивая стальными удилами, принялась за свою жвачку. Повиливая хвостом, переступая с ноги на ногу, поскрипывая санями и оглоблями, она старательно пережевывала свою порцию. Здесь все получали по норме. Интересная лошаденка! Она наклонялась к земле, набирала в зубы клок сена, подымала голову, смотрела на снующих по оврагу солдат, к чему-то прислушивалась и снова принималась за свою еду.