В то время Кирилла занимали и другие проблемы: он участвовал в решительном сражении внутри своей церкви. В частности, в тот момент группа египетских епископов, которых он пытался приструнить, обратилась за поддержкой к императору. Кирилл протестовал, утверждая, что это явно дурные люди: один из них, по его словам, обманул слепого, второй обнаженным мечом угрожал собственной матери. Однако Несторий не согласился на просьбу Кирилла оставить это дело без рассмотрения. Это усилило возмущение Кирилла, и у него появилась причина устроить новый суд, который отвлек бы внимание от его собственных дел. Точно таким же образом началось сражение египтян со Златоустом за тридцать лет до того [198] .

Подрыв доверия к Несторию служил долговременным интересам Александрии в ее борьбе с Константинополем. С юридической точки зрения Кирилл находился в невыгодном положении, поскольку по новым законам и обычаям даже самые почетные епископы утратили право вмешиваться в дела чужих юрисдикций, так что Александрия не имела никакой власти над Константинополем. Подобное вмешательство можно было оправдать только экстремальной ситуацией, требующей неотложного решения, – скажем, случаем, когда почтенный епископ внезапно начинает провозглашать ереси, угрожающие сохранению ортодоксии в христианском мире. Кириллу было важно показать, как страшны ошибки Нестория. Хотя Александрия находится вдалеке от императорского двора, теперь Кирилл может показать, что она куда лучше защищает ортодоксальную веру. Кроме того, низложение Нестория позволило бы нанести удар по его родной церкви в Антиохии, так что этот ход позволял Кириллу бороться с двумя соперниками сразу. Кампания александрийского патриарха против Нестория была отчасти направлена и против более знаменитых антиохийцев – учеников Феодора Мопсуестийского [199] .

Что бы он ни думал в тот момент, позже Несторий в течение долгих лет размышлял о своем падении. Оглядываясь на прошлое, он жаловался на то, что Кирилл создал себе мощную партию в Константинополе и, с помощью сети агентов и посланников (мы бы их назвали лоббистами), подрывал доверие к Несторию в церкви и при дворе. И фактически, говорит Несторий, Кирилл боролся просто за свое личное влияние. Он также обвинял Кирилла в том, что тот сопротивлялся любой попытке достичь компромиссного соглашения:

Несторий считал, что Кирилл искал повода напасть на него только потому, что Константинополь не смог дать ему достаточно взяток, дабы предотвратить буйство. На самом деле Кирилл вымогал деньги, угрожая тем, что в противном случае события будут развиваться так же, как то было в случае Златоуста, и, когда деньги не поступили, разгорелся пожар.

Конфликт усилился, когда Несторий прочитал обращение Кирилла к монахам, содержавшее прямую атаку на взгляды константинопольского патриарха. Несторий ему возразил, и Кирилл ответил – от имени собрата или сослужителя, который пытается исправить ошибку, но при этом достаточно резко. Несторий отвечал в том же духе. Он начинает один из ответов так: «Я не стану обращать внимания на оскорбление в наш адрес, содержащееся в твоем необыкновенном письме». Разговаривая же об этом со своими друзьями, Несторий постоянно называет соперника «египтянином», как будто ему невыносимо произнести само имя Кирилла. С середины 429 года между ними завязалась переписка, которая имеет огромное значение для христианской мысли позднейших времен [201] .

Подробнее всего Кирилл изложил свои соображения в своем втором письме, которое приобрело высокий авторитет, сравнимый с авторитетом великих соборов. Здесь он развивает свое учение об ипостасном союзе и с силой утверждает идею воплощения, которая, как он показывает, оправдывает использование слова Theotokos.

Нам следует называть Марию Божьей Матерью «не потому, что естество Слова или божество его началось от Святой Девы, но потому, что от нее родилось святое тело, имеющее разумную душу, с которым Слово соединилось ипостасно, то есть родилось по плоти» [202] .

Несторий возражал ему прямо в посланиях, которые, по мнению сторонников Кирилла, были «исполнены богохульства», хотя нынешние исследователи, как правило, их таковыми не считают. В первую очередь Несторий отрицал то, что «единосущное божество способно страдать или что тот, кто совечен Отцу, может в какой-то момент родиться либо воскреснуть». Но помимо философской аргументации Несторий ставил важный вопрос о том, как люди познают Бога. И здесь его взгляды покажутся современному читателю более близкими по духу, чем взгляды Кирилла с его ссылкой на авторитет и особенно с его подходом к интерпретации Писания [203] .

Несторий стремился опираться на библейские тексты, и, как добрый антиохиец, он читал Новый Завет исторически – как текст, укорененный во времени, а не как энциклопедию мистических символов. И прежде всего он подчеркивал, что Новый Завет «говорит о рождении и страдании не божества, но человечества Христа, так что Пресвятую Деву правильнее называть матерью Христа, чем Матерью Божией» [204] . Евангельские тексты явно указывают на Марию как на мать Иисуса, а не Христа. Такие позднейшие богословские термины, как Матерь Божья или Логос, были бы здесь анахронизмом. Евангелия говорят: «и была там мать Иисуса», «Мария, мать Иисуса».