— «Неплохие шансы» меня мало устраивают. Тот, кто пойдет с главного входа, рискует больше. Как будем решать, кто…

— Торгуетесь, как старухи на базаре. Ну я пойду с главного, — разозлился Андрей.

На него уставились в недоумении.

— Петр знает, что меня ему больше всего надо опасаться. Я появлюсь с главного входа. Он отвлечется. Тогда вы двое сможете проникнуть с двух разных сторон. Если синхронизировать нападение до секунды…

— К нам гости! — предостерег Яков.

Андрей круто развернулся на месте, испугавшись, что едет полиция. Но нет, по проулку брел кто-то один. Мужчина в светло-сером пальто на пуговицах и шапке с наушниками. Понурив голову, он еле тащился.

«Депрессия под праздник? — гадал Андрей. — Или просто прячет лицо от снега?»

И тут мелькнула тревожная мысль.

«А вдруг это полицейский, спектакль разыгрывает? Если так, то должны быть еще и другие. Послали этого вперед, чтобы устроил нам ловушку».

Андрей подумал о Пахане, о клиентах, о Петре.

О жене и дочерях.

Человек в сером пальто подгреб ближе, сворачивая на противоположную сторону проулка, к той самой калитке.

«Возьму риск на себя», — решился Андрей.

— Мы едем в Санта-Фе за младенцем?

— Да, Петр. Это дитя мира.

— Не понял…

— Ты что, газет не читаешь? Телевизор не смотришь?

— Новости? Ха! Там же сплошная пропаганда, не лучше, чем в России.

— Значит, про Ахмеда Хасана не слышал?

— Так зовут ребенка?

— Отца. Он акушер.

— Андрей, я по-английски еще не настолько…

— Роды принимает. Хирург, когда-то оперировал палестинцев, пострадавших в перестрелках с израильтянами. Две тысячи пулевых ранений через его руки прошло. «А воз и ныне там» — так он говорит. Тогда он переквалифицировался, стал акушером. Детей принял несколько тысяч, то есть больше, чем прооперированных им же огнестрелов. Своим последователям объясняет, что сделал выбор: жизнь, а не смерть, надежда, а не ненависть.

— Последователям? Он что, этот Хасан, типа религиозного лидера?

— В каком-то смысле. Религиозными полномочиями он не обладает, но впечатление его речи на людей производят огромное. Вещает как пророк — и учеников у него с каждым днем прибавляется. Они верят в его дар предвидения. А он проповедует, что палестино-израильский конфликт уничтожит весь регион — и целый мир за собой потащит. Многие уставшие от десятилетиями не прекращающихся убийств и разрухи с ним согласны. «Дети, — повторяет Хасан. — Подумайте о детях. Если мы действительно их любим, если дорожим ими, если это все не пустые слова, то давайте подарим им мирное будущее».

— Мирное… Ты сказал, что в Санта-Фе наша цель — дитя мира…

— Да, Петр. Дитя мира. Ребенок Хасана. Его враги отвалят нам за похищение три миллиона долларов.

— Расположение комнат? — Мередит встревожилась. — А зачем вам?

Каган, несмотря на царивший в кухне полумрак, заметил, как она опасливо подобралась, продолжая прижимать крохотный стаканчик к губам малыша.

— Да особо незачем. Так, обычная предосторожность. Надо же чем-то время занять.

— Предосторожность?

— Лучше просчитать все заранее.

— Просчитать что? Вы же слышали Коула. Этот человек ушел.

— Возможно. Однако следует обеспечить запасной план.

Хотя в скудном свете Каган не видел глаз Мередит, он не сомневался, что они смотрят пристально и с тревогой. Тень ее головы кивнула в сторону темного арочного проема рядом с утопленным в нише холодильником в глубине кухни.

— За этой аркой — котельная и постирочная. И маленький санузел — унитаз и раковина.

— Окна там есть?

— Нет.

Каган мысленно поблагодарил свою удачу.

— А остальные комнаты? Коул сказал, что его спальня по фасаду.

— Да. Там в один ряд гостиная, ванная и комната Коула.

— А на заднюю часть что выходит?

— Напротив гостиной кабинет Теда. Рядом наша спальня.

— То есть напротив комнаты Коула?

— Правильно. В самом конце коридора, который делит дом на две части.

— Сколько дверей наружу?