— Мне мое амплуа очень нравится, — ответила Нантейль, — но не можете же вы требовать, чтобы я с одинаковым удовольствием играла всех инженю. Есть одна роль, которую мне очень хотелось бы сыграть! Это роль Агнесы в «Школе жен» [7] .

При одном упоминании об Агнесе доктор пришел в восторг и продекламировал себе под нос:

— Агнеса, вот это роль! — воскликнула Нантейль. — Я просила Праделя дать ее мне.

Директор театра Прадель, бывший актер, рассудительный и добродушный, не обольщался иллюзиями и не питал несбыточных надежд. Он любил покой, книги и женщин. Нантейль не могла пожаловаться на Праделя и говорила о нем без злобы, с честной прямотой.

— Со стороны Праделя это нехорошо, гадко, подло, — сказала она. — Он дал роль Агнесы не мне, а Фалампэн. Правда, я не попросила его как следует. Ну, а Фалампэн на этот счет дока! Уж это будьте покойны. Но все равно: если Прадель не даст мне сыграть Агнесу, я пошлю к черту и его и его жалкий балаган!

Госпожа Дульс продолжала свои наставления, хотя никто ее не слушал. В свое время она была хорошей актрисой, но затем постарела, устала, осталась без ангажемента и теперь давала советы начинающим, писала им письма и таким путем почти ежедневно зарабатывала себе обед, приходившийся то на утро, то на вечер.

Фелиси, которой г-жа Мишон завязывала на шее черную бархотку, спросила Трюбле:

— Доктор, вы сказали, что головокружение у меня от желудка, вы в этом уверены?

Но раньше, чем Трюбле успел ответить, г-жа Дульс заявила, что головокружение всегда бывает от желудка и что у нее, как поест, через два-три часа всегда пучит живот и боли бывают. Потом она попросила у доктора какого-нибудь лекарства.

А Фелиси меж тем задумалась, ибо она была способна думать. И вдруг сказала:

— Доктор, я хочу задать вам один вопрос, возможно, вы сочтете его глупым… Но мне хотелось бы знать… вот вы изучили все, что у нас внутри, видели, что там в середке делается, а не бывает так, чтобы это вам мешало иногда… с женщинами. Мне кажется, когда все такое себе представляешь, так должно быть очень противно.

Трюбле, удобно расположившийся на диване, послал Фелиси воздушный поцелуй.

— Деточка, нет на свете ткани тоньше, богаче, прекрасней, чем кожа красивой женщины. Я как раз думал об этом, глядя на вашу шею, и вы легко поймете, что под этим впечатлением…

Она скорчила ему презрительную озорную гримасу.

— Вы считаете, что умно отвечать на серьезный вопрос глупостями?

— Хорошо, мадемуазель, раз вы этого хотите, я расскажу вам вместо ответа поучительную историю. Двадцать лет тому назад в больнице святого Иосифа был у нас при анатомическом театре старый пьяница-служитель, дядюшка Руссо; ежедневно в одиннадцать утра он завтракал на краю того самого стола, на котором лежал труп. Он завтракал, потому что был голоден. Голодному ничего не помешает утолить голод, когда есть чем. Правда, дядюшка Руссо говаривал: «Уж не знаю, воздух, что ли, в анатомичке такой, только здесь несвежее и невкусное в горло не лезет».

— Понимаю, — сказала Фелиси. — Вас тянет к молоденьким цветочницам… Знаете, это ведь запрещено… Ну, что это вы сидите как султан, а рецепт?

Она вопросительно посмотрела на него:

— А где, собственно, у нас желудок?

Оставшуюся незапертой дверь открыл очень красивый, очень элегантно одетый молодой человек и, уже шагнув в уборную, спросил, можно ли войти.

— Вы? — сказала Нантейль.

И протянула ему руку. Он с удовольствием поцеловал ее, корректно, но фатовато.

С г-жой Дульс он поздоровался весьма фамильярно, а доктора спросил:

— Как поживаете, доктор Сократ?

Трюбле так прозвали за его вздернутый нос и острую речь.

Трюбле сказал, сделав жест в сторону Нантейль:

— Господин де Линьи, вот молодая особа, которой в точности не известно, есть ли у нее желудок. Вопрос это серьезный. Мы посоветуем ей обратиться за ответом к той девочке, которая ела слишком много варенья. Мама ей сказала: «Смотри, испортишь себе желудок». А она ответила: «Желудок бывает у взрослых дам, у девочек его нет».

— Господи, как вы глупы, доктор! — воскликнула Нантейль.

— Ах, если бы вы были правы, мадемуазель! Глупость предрасполагает к счастью. Это высшее самоудовлетворение. Это первейшее благо в цивилизованном обществе.

— Вы любите парадоксы, дорогой доктор, — заметил г-н де Линьи. — Но я согласен, что лучше быть глупым, как все, чем умным, как никто.

— А ведь то, что говорит Робер, правда! — воскликнула Нантейль, искренне пораженная.