– Кого теб, дядюшка?

– Гд мать?

– На старой улиц замашки стеле.

– Бги, покличь ее, я теб хлбца дамъ.

– Не, не дашь, ты намеднись Ваську побилъ.

– Бги, кличь маму, пострленокъ, – да какъ замахнется на него. – О! убью, трегубое отродье! – да какъ закотитъ глаза, да къ нему. Пошутить что ли онъ хотлъ, только Сережка не разобралъ, вывернулъ глаза, глянулъ на него, да опять на четверенькахъ черезъ порогъ! [6] да въ переулокъ задворками черезъ гумно, да на выгонъ, только босыя ножонки блестятъ, какъ задралъ, а самъ реветъ, точно козленка ржутъ. – Что ты, чего, сердешный, – бабка встртила, спрашиваетъ; такъ только глянулъ на нее, еще пуще взвылъ, прямо къ матери; подкатился къ ней клубочкомъ, уцпился зa панёву и хочетъ выговорить – не можетъ, какъ что душитъ его. —

Марфа глянула на него, видитъ плачетъ.

– Кто тебя? Что не сказываешь? Кто, говорю?

– Мамушка!… Трегубой… сказалъ… убить хоче… пьяный такой… къ намъ… намъ въ избу зашелъ… – А самъ панёву не пущаетъ. Она его отцпитъ, а онъ зa другое мсто перехватитъ, какъ колючка какая. Разсердилась баба, ей немного ужъ достелить оставалось, [7] пошла къ пучку, а онъ на ней виситъ. Прибила опять. – Кто тебя, сказывай, – говоритъ.

– Дядя Федоръ… въ из… избу пришелъ… – ужъ насилу-насилу выговорилъ.

Какъ поняла мать, недославши толкнула его отъ себя, бросила, одернула паневу и пошла въ избу. —

A дло такъ было. Федоръ Резуновъ [8] прошлой осенью сына женилъ и на него землю принялъ, а въ зиму свою хозяйку схоронилъ. Вотъ онъ и ходилъ къ прикащику, что, молъ, тяжело безъ бабы землю нести, да и что годовъ ему много, не сложутъ ли землю. «Я, – говоритъ, – и безъ земли вашему здоровью радъ стараться. Какая плотницкая работа будетъ, все могу сдлать». – Мужикъ на рчи ловкой былъ, хоть кого заговоритъ. Да не поддался на этотъ разъ прикащикъ, говоритъ: «Ты еще молодъ, всего 42 года, а что жены нтъ, такъ у насъ невстъ не искать стать, вонъ Трегубая Марфутка вдова, таковская по теб старику». – Такъ-то дло и поршили, и Марфу призывали, и старики сказали, что дло. Вотъ Федоръ то съ утра, замсто на работу, въ кабакъ пошелъ съ прозжимъ извощикомъ, а теперь самъ сватать пришелъ. – Какъ у нихъ тамъ дло было, Богъ ихъ знаетъ; Марфутка поплакала, поплакала, походила, покланялась, а конецъ длу былъ, что передъ Покровомъ повнчали. —

Какъ пошла отъ него мать, Сережка легъ на брюхо и все кричалъ, до тхъ поръ, пока мать было видно; какъ зашла она зa плетень, онъ пересталъ, повернулся на бокъ и началъ [9] обтирать слезы. Руки вс замочилъ. Обтеръ объ землю и опять зa глаза – все [10] лицо вымазалъ. Потомъ взялъ сухую былинку и сталъ ковырять ей по земл: [11] выкопаетъ ямку, да туда слезъ, а не достанетъ, – поплюетъ. – И долго тутъ на выгон лежалъ Сережка и думалъ свою думу о матери и дяд Федор и о томъ, зa что его дядя Федоръ убить хотлъ и зa что мать прибила. – Онъ припомнилъ все, что зналъ о матери и дяд Федор, и все не могъ ничего разобрать. Помнилъ онъ, что мать здила въ Троицу къ обдн и изъ церкви вывела его и сла у [12] богадльни подъ навсъ съ кумомъ и говорила многое о Федор, о муж, о дтяхъ. Помнитъ онъ, что кумъ все приговаривалъ одно: «Тетушка Марфа! сводныя дти – грхъ только», – и что мать говорила: «чтожъ, коли велятъ». – Потомъ помнитъ, что мать ходила на барской дворъ, пришла оттуда въ слезахъ и побила его за то, что онъ на лавк лежалъ, и въ этотъ же вечеръ сказала ему, что вотъ, дай срокъ, Федоръ Ризуновъ тебя пройметъ, – и тутъ же стала цловать его и выть. —

Потомъ помнитъ, что двчонки дразнили его Ризуновымъ пасынкомъ, и хотя онъ не понималъ, къ чему клонило, онъ плакалъ, слушая ихъ. А тутъ еще самъ Федоръ убить хотлъ. Во всемъ былъ Федоръ, и онъ ненавидлъ его. Онъ сталъ думать, какъ бы ему извести Федора; убить? отравить? испортить? – Тутъ двчонки съ хворостинами, загоняя скотину, вышли изъ подъ горы. – «Что, али вотчимъ Федька побилъ?» – Онъ молчалъ, они потрогали его. Онъ схватилъ камень и пустилъ въ нихъ – двки стали прыгать и кричать. [13] Онъ бранился, потомъ заревлъ. Бабы прогнали двочекъ. Старшая, Парашка прошла съ скотиной. – «Чего ты?» – Сережка разрвелся и разсказалъ, какъ хочетъ погубить. Парашка сказала, что испортить надо. «Пойти къ ддушк Липату». Странница пришла. Они ей открылись, она научила терпть. Мать погнала скотину загонять. Уложила спать, за нее завалился. —

Посл Покрова женили. Сережка видлъ, какъ одли мать, какъ она выла, какъ пили мужики, и его къ нимъ перевели. Двчонка злая Ризуновыхъ, мокрая. – Разъ пришелъ домой пьяный Ризуновъ. – «Зачмъ обдъ не готовъ?» – «Ты не веллъ ждать, и мы поли». – «Ахъ ты такая-сякая, трегубое отродье накормила. Извстно, такъ вотъ я убью его», – схватилъ топоръ, да на С[ережку]. Сережка обмеръ: «батюшка, дай помолиться». Терпть [?]

«Али давно не таскалъ!» – сказалъ мужикъ съ обмерзлыми сосульками на бород и усахъ, входя вечеромъ въ избу и обращаясь къ баб. Онъ только что поскользнулся въ сняхъ и едва удержался о притолку. – «Опять налили снцы, идолы!» – «А ты ушатъ починилъ, чтоли?» – сказала баба. – «Нон бабы 5 разъ за водой ходили, что принесутъ, половина вытечетъ». – «Начинишься на васъ, чертей. Космы повыдергаю, такъ не потечетъ». – Мужикъ пріхалъ изъ лсу не въ дух: караульщикъ засталъ его накладывающимъ молодые дубочки, которыя онъ срубилъ въ господскомъ лс, и содралъ съ него на косушку.

Кром того онъ поскользнулся. Баба видла, что дло плохо, и лучше молчать.

[14] Мужикъ молча раздлся, поужиналъ съ семьей. Сынъ, пришедшій съ господской молотьбы изъ села, за ужиномъ разсказалъ новость. Въ риг сказывали – баринъ пріхалъ. – «О!» – сказалъ старикъ. – «Мужики гутарили, опять хочетъ землю отрзать. Къ Посредственнику здилъ. Михайла говоритъ, ничего не будить». – «Какой Михайла?» – «Сидоровъ – грамотный что ли онъ, – сказывалъ, ничего не будеть, потому, – мужики свово планту не покажуть, а когды царская межевка придеть, годы пущай ржуть, – отъ Царя землемръ все укажеть, всю землю отхватють господсткую»…

[15] Старикъ внимательно слушалъ, и бабы замолкли. Василій слылъ зa голову. – «Потому, говорить, комедатраная [?] межевка пойдеть, а на эвту согласія не сдлають…»

Старикъ радостно усмхнулся. – «Съ весны тожъ прізжалъ, – сказалъ онъ, – какъ маслилъ, небось дураковъ нашелъ, – съ чмъ пріхалъ – съ тмъ ухалъ»… Василій продолжалъ: «Михайло сказывалъ, баринъ-то старшину чаемъ поилъ, – слышь, хочетъ тапереча всю землю въ пруценту укласть. Старшина сказывалъ, міръ очень обиждается». – «Охъ, Господи, сказалъ [старикъ], рыгая и крестясь – «креста то нтъ на людяхъ», – и онъ вылзъ изъ за стола. «Завтра сходку собрать велли», – прибавилъ Василій. – Черезъ 5 минутъ лучина затухла, и 12 душъ Семеновой семьи (такъ звали старика) захрапли въ 7 арш[инной] изб.