Бухер смотрел на нее. Теплый солнечный свет смягчил иссохшие черты ее лица. Он достал из кармана хлебную корку.

— Возьми вот, Рут. Бергер для тебя передал. Ему сегодня перепало. Он сказал — добавка для нас с тобой.

И он ловко бросил корку сквозь ряды колючей проволоки. Лицо Рут дрогнуло. Корка лежала рядом с ней. Некоторое время она молчала.

— Это же твоя, — выдавила она наконец.

— Нет. Я свою долю уже съел.

Она сглотнула.

— Ты только так говоришь…

— Да нет же, правда. — Он заметил, как жадно ее пальцы вцепились в хлеб. — Только ешь помедленней, — сказал он. — Сытней будет.

Она кивнула, уже принимаясь за еду.

— Мне и нельзя быстро есть. Опять зуб выпал. Выпадают — и все тут. Даже без боли. Осталось всего шесть.

— Не болят — и слава Богу. Тут у одного вся челюсть сгнила. Стонал, мучился бедняга, так и умер.

— Скоро у меня совсем зубов не будет.

— Можно искусственные вставить. У Лебенталя вон тоже вставная челюсть.

— Не хочу вставную.

— Почему? Очень многие так живут. Это правда ерунда, Рут.

— Все равно никто мне ее не сделает.

— Здесь, конечно, нет. Но потом можно будет заказать. Бывают отличные протезы. Гораздо лучше, чем у Лебенталя. У него-то челюсть старая. Ей, почитай, двадцать лет уже. А сейчас, он говорит, новые делают, их вообще во рту не чувствуешь. И держатся прочно, и красивые — лучше настоящих.

Рут доела свой хлеб. Ее печальные глаза медленно поднялись на Бухера.

— Йозеф, ты правда веришь… что мы когда-нибудь выйдем отсюда?

— Конечно! Обязательно выйдем! И пятьсот девятый верит. Мы все теперь верим.

— Ну а потом что?

— Потом… — Бухер так далеко вперед не заглядывал. — Потом мы будем свободны, — сказал он, не вполне понимая, что это значит.

— Придется нам опять прятаться. Нас опять будут травить. Как раньше травили.

— Не будет никто нас травить.

Она взглянула на него долгим взглядом.

— Ты сам-то хоть этому веришь?

— Да.

Она покачала головой.

— На какое-то время они нас, может, и оставят в покое. Но потом снова начнут травить. Они же ничего другого не умеют.

Дрозд снова начал выводить свои трели. Они лились в воздухе: ясные, сладкоголосые, невыносимые.

— Не будут они нас больше травить, — сказал Бухер. — И мы будем вместе. Мы выйдем из лагеря. Эту колючую проволоку сорвут. Мы выйдем вон на ту дорогу. И никто не станет в нас стрелять. Никто не потащит нас обратно. А мы пойдем через поле, в какой-нибудь дом, вроде того, беленького, видишь, на холме, и сядем там на стулья…

— Стулья…

— Да. Именно на стулья. И там будут стол, и фарфоровая тарелка, и огонь в плите.

— И люди, которые нас выгонят…

— Они нас не выгонят. Там будет кровать с одеялами и чистыми льняными простынями. А еще молоко, хлеб и мясо.

Бухер увидел, как дрожь пробежала по ее лицу.

— Ты должна верить, Рут! — беспомощно воскликнул он.

Она плакала без слез. Плач был только в глазах. Они затуманились, и в них словно побежали тихие волны.

— Трудно поверить, Йозеф.

— Нужно верить! — повторил он. — Левинский принес последние новости. Американцы и англичане уже далеко за Рейном. Они придут. Они освободят нас. Совсем скоро.

Внезапно освещение переменилось. Солнце достигло кромки гор. На город упал голубой сумрак. Пламя в оьснах разом погасло. Успокоилась река. Все стихло. И дрозд умолк. Только небо теперь начало разгораться. Облака превратились вдруг в перламутровые корабли, и широкие полосы света, как струи ветра, устремились в их паруса, подгоняя их навстречу багряным вратам ночи. Прощальный луч ярко высветил белый домик на склоне, и, пока долина внизу медленно погружалась в полумрак, только один этот домик мерцал теплым пятном света и оттого казался и ближе, и дальше, чем когда-либо прежде.

И тут они заметили птицу. Они вдруг увидели этот пушистый крылатый комочек, только когда та оказалась совсем рядом. На фоне необъятного неба он вначале был где-то высоковысоко, а потом вдруг камнем начал падать вниз, и оба они, заметив его, хотели что-то сделать, но не успели сделать ничего; на секунду, в тот миг, когда он пикировал вниз, перед ними возник весь силуэт птицы: маленькая головка, раскрытый желтый клюв, распахнутые крылья, округлая грудка, исторгавшая столь волшебные, чарующие звуки, — а потом раздался легкий треск, высверкнула голубоватая искра, маленькая, бледная и смертоносная на фоне заката, и ничего не стало, кроме обугленного тельца со свесившейся маленькой лапкой на нижнем ряду проволоки да ошметка крыла, что спланировал на землю вестником смерти.