Страдал поэт,

погиб, невинный,

теперь портрет

висит старинный.

– Так и Рюмкин не писал.

– Где ему!.. И вот, когда я бегал так по улице туда-сюда как дурак, подъезжает какая-то посольская машина и выходит высокий араб в синем шевровом костюме. " Что, - говорит, - магазин уже закрылся?" " Да, - говорю, - закрылся. Я сам хотел купить ручку, да закончились." " О!
– говорит араб, - Так и не купили? А вы журналист?". " Я писатель. Пишу." " О, - говорит араб, - Вашему горю нетрудно помочь. Я вам могу подарить свою авторучку. Это подарок моего брата шейха Мусаила. У меня таких ручек много." И подает это перо.

Владик вынул из кармана длинную красную ручку и протянул ее Веронике Тушновой.

– Какая странная ручка, - проговорила та, - Смотрите какая большая. Таких нигде и не делают.

– Индивидуальный заказ, наверное.

– Наверное. Смотрите, какая.

Писательница разглядывала перо, отставив его в сторону. Открытая перьевая пластинка светилась. Продолговатое вытянутое тело ручки сужалось к концу и здесь ее увенчивало миниатюрное изображение головы черта, искусно вырезанное из твердого дерева.

– Ух какая, - еще раз сказала писательница.
– И зажим золотой. Смотрите, тут и проба выбита. Ну, продолжайте. Вы же мне не дорассказали.

– Короче, говорю я этому иностранцу: " Я так просто не могу взять, мы не нищие тут живем. Ну, если только за деньги." Вытащил десятку, отдал ему, он так странно на меня посмотрел, мы и расстались. Потом только я сообразил, что раз подарок, то денег нельзя брать.

– Конечно, нельзя.

– Сообразил, а машина уже на бульвар заворачивает. Уехала!

Вероника разглядывала подарок.

– Теперь этой ручкой "Анафему" писать буду. Давно задумал.

Вероника Захаровна откинулась в кресле и выпустила тонкий и длинный клубок дыма.

– Вот вы, Владик, мне много рассказали о своих замыслах, планах, и я тоже хочу вам рассказать про себя. А то, честно говоря, мне и поговорить не с кем. У меня есть муж Саша, но он от литературы так далек!.. Никому мы с вами, Владик, не нужны, и если умрем, этого даже никто не заметит.

– Да! Да! Но писать нужно, работать!

– Вы, Владик, задумали творческую работу. Творческую! Полны замыслов, сомнений. Может быть, вы и ошибаетесь, но вы правы. Хоть что-то да и случилось у вас сегодня, а у меня вот ничего не случается, ничего не бывает!

Владик состроил задумчивую гримасу и вдруг, вскочив, протянул авторучку Тушновой:

– Вероника Захаровна, возьмите! От души!..

– Ну если от души...

Писательница упрятала перо в портфель и встала. Они ушли, прижавшись друг к другу.

В переулке Бухнов вдруг вспомнил, что не успел записать пришедшее ему в голову стихотворение, и встал. Он долго и сосредоточенно рассматривал закраины крыш, пока какой-то шофер не закричал ему:

– Хватит ворон ловить, олух!

2

И опять редакторы не принимали ее рассказы, жотя она уже давно перешла на другие темы. И теперь вместо редакторов ей стали отвечать литературные консультанты, так как она перестала кивать своим профессионализмом.

Никому не были нужны ее мысли и надежды.

И опять, как и в литературной молодости, она вынимала из почтового ящика толстые конверты с возвращенными рукописями. Но!.. Ведь только теперь она начала по-настоящему работать. И теперь для нее неважен был прежний рассказ, с которым она раньше обивала пороги редакций. Теперь, пока приходил ответ из журнала, она писала два, три, пять таких рассказов. И чем совершенней, сильней они становились, чем меньше она придавала значения литературным нормам и обычаям, тем более неприемлемым становилось то, что она пишет.

Ночь смотрела на землю...

Да и так ли важно все это?... Когда горит свеча внутри тебя, так ли важно, поставили ли свечу по твою душу?..

Вот она, ночь. Вот она входит в комнату неслышными шагами.

Здравствуй, Ночь. Подруга дум, сестра размышлений.

И бежит, бежит красная строка от края к краю листа бумаги...

3

Так шли дни и месяцы. Стопка рукописей росла.