Мишин бежал за командиром, то и дело на бегу поправляя «лифчик», забитый детонаторами и магазинами.
– Сережа! – Голос Духова звучал прерывисто и хрипло. – Пошел! Работай! Быстро!
А они уже были рядом – огромные каверны, прикрытые стальными воротами. Зато калитки для прохода людей здесь не имели запоров. Моджахед – не прапорщик Советских Вооруженных Сил. Он не сопрет из склада гранату, не уволочет «цинк» патронов, чтобы продать их на базаре в целях наживы. Если так, то зачем нужны замки?
Мишин распахнул первую калитку и вбежал внутрь хранилища. Мазнул лучом фонаря по штабелям ящиков, заполнявших штольню.
В них, судя по надписям «Made in Italy», находились противотанковые мины. Что поделаешь, страна мафии и макарон умеет делать такие вещи.
Мишин не глядел на часы. Последние два дня перед операцией он отрабатывал одно действие – закладку зарядов. И теперь в этом деле ему не могло помешать ничто – ни кромешная тьма, ни стрельба, которая раздавалась неподалеку.
Установив электровзрыватели, Мишин выбежал из хранилища, не закрывая за собой калитку. Он торопился, понимая, что успех операции теперь зависел лишь от него одного.
Когда к подрыву была готова и вторая пещера, Духов отдал приказ:
– Отходим!
Группа тут же устремилась вверх по желобу, которым еще недавно они спускались в ущелье.
Мишин сам замкнул контакты, и все равно гул, обрушившийся на ущелье, грянул для него внезапно.
Дрогнула земля. Тяжелая сейсмическая волна заставила пошатнуться скалы. Казалось, горы отторгли от себя все, чем люди начинили их чрево. Жерла каменных хранилищ отрыгнули бушующие клубы огня. Взрывная волна несколько раз прокатилась по ущелью, отражаясь от стен громким эхом. Багровые отсветы заплясали на серых подбрюшиях низких туч.
Грохот в ущелье стих не сразу. С высоты долго сыпались обломки камней. Гремели, разрываясь, боеприпасы, не успевшие сработать вместе с другими. С тяжелым стуком со скалы вниз сползла огромная глыба. Штольни, недавно прикрытые железными воротами, выглядели черными пустыми провалами, из которых полз вонючий дым. Ворота, смятые могучей силой взрыва, грудой металлолома лежали у подножия скал.
Дело было сделано.
Оглядев ущелье. Духов махнул рукой.
– Мишин, подойди.
У ног командира лежал моджахед, перемазанный грязью. Из голени, разорванной пополам, сочились остатки уже вытекшей из тела крови.
– Мишин, добей его.
Голос Духова холоден, строг, требователен.
Ноги у Мишина ослабели, сделались ватными, того и гляди подогнутся. Он хорошо понимал – этот моджахед, или «дух», как называли противника здесь, на чужой земле, только что стрелял в него, и будь он чуточку поудачливей, окажись более везучим, то убил бы Мишина. Но «духу» не подфартило. Полуживой он уже никому никогда не принесет вреда. В голову сразу пришла спасительная мысль: «Зачем? Он сам умрет через минуту».
– Лейтенант!
«Спецы» смотрели на новичка с интересом. Все они еще раньше прошли через такое, и не одна душа ушла из тела от ударов их ножей. Они давно заматерели, закостенели сердцами, и им было интересно увидеть отражение своего прошлого в человеке, который подошел к роковой черте и должен переступить ее.
Мишин поднял автомат.
– Нет. Ножом.
Будь такое приказано раньше, когда еще оставался выбор – идти в спецназ или оставаться в саперах, Мишин бы ответил Духову словом «Нет!». Отступать теперь значило потерять лицо. Мишин знал: его все равно уже не отпустят из роты, но в глазах товарищей он многое потеряет.
Вырвав клинок из ножен, Мишин шагнул к лежавшему на спине моджахеду. Тот почти не подавал признаков жизни, и его дух должен был в самое ближайшее время выйти вон, чтобы отправиться в благословенные кущи джанны – мусульманского рая – и появиться там в светлом нимбе шахида – мученика, который принял смерть за веру.
Коротко замахнувшись, Мишин ударил клинком в грудь умиравшего. Сталь вошла в тело мягко, без особого сопротивления. Лезвие, разрезая ткани, скользнуло между ребрами. Острие пробило сердечную сумку…
Сдерживая дрожь в руках, Мишин выдернул сталь из чужого тела. Клинок остался почти чистым, но Мишин не сразу вложил его в ножны. Надо было протереть металл. Подумав, Мишин нагнулся, приподнял полу куртки убитого и вытер ею нож.
Теперь к нему пришло чувство небывалой опустошенности. Убивая других, человек не становится более счастливым, не богатеет он и духовно. Осколки снарядов и пули оставляют рубцы и шрамы на телах выживших участников войны, а в их душах близость к смерти поселяет холодную пустоту, эгоизм и жестокость.