Мне было около пяти лет, когда Алёша взял меня с собой на долину. В округе мельницы жили его одноклассники и приятели. С Маркова моста был виден расположившийся на постой цыганский табор. Поднимался дым костров, тяжело ухала под молотом наковальня. Алёша с друзьями стояли вокруг второй, небольшой наковальни, возле которой, стоя на коленях, пожилой цыган колдовал над откованным серпом.

У колодца я обнаружил и поднял мёртвого воробья. Он, видимо, умер совсем недавно, ещё не успел окоченеть. Мне казалось, что воробей ещё тёплый. С найденной добычей я направился к Алёше. За колодцем в тени высоченного тополя прямо на земле, была расстелена перина, прикрытая сверху толстым красным одеялом. Мне показалось, что под одеялом кто-то лежит. Но уверенности не было. Я подошёл поближе. Я уже был твёрдо уверен, что под одеялом никого нет, когда под ним кто-то зашевелился.

Из под одеяла показалась огромная кудлатая всклокоченная седая голова старого цыгана. Лицо его до глаз закрывали усы с бородой, такой же седой и всклокоченной. До сих пор я не могу дать полного объяснения моему тогдашнему поступку, но от неожиданности я бросил дохлого воробья прямо в центр одеяла. Старик повернул голову и увидел брошенного мной воробья. Сердце моё замерло, я перестал дышать.

Цыган стал выбираться из своей постели, что-то громко выкрикивая охрипшим гортанным голосом. В этот раз страх не пригвоздил меня к земле. Через пару секунд я уже был возле Алёши. Но что-то меня гнало дальше. Через минуту-другую я уже был во дворе деда Михаська, до двора которого было немногим более ста метров. С опаской оглянулся. Погони за мной, к великой моей радости, не было.

Сейчас, с высоты моего возраста и зная элементы психоанализа, могу предположить, что воробья заставил меня бросить подсознательный импульс. Я отдал цыгану единственное принадлежащее мне сокровище - найденного дохлого воробья. Возможно это было бессознательное стремление задобрить "злодея", откупиться от вероятной агрессии со стороны страшного нечёсанного старика.

Вскоре пришёл Алёша. Оказывается он видел, как я бросил воробья на одеяло старого цыгана. Его рассказ вызвал у родственников короткое оживление. Только дед слушал Алёшин рассказ, не шелохнувшись. Нагнувшись вперед, он сидел на низеньком табурете, тяжело дыша. Взгляд его, казалось неподвижный, был направлен на что-то далёкое. Вспоминая тот день, не исключаю, что дед, возможно, молча смотрел на свою барду, подвешенную на деревянные колышки, забитые в стену стодолы. Барда была куплена у, остановившихся в селе, много лет назад кочующих цыган.

По моим тогдашним представлениям о времени, дед купил барду ещё в незапамятные времена, только женившись. Барда много лет служила деду главным инструментом в его немудреном хозяйстве. После смерти деда барда долгое время валялась, заброшенной под лавку, у бабы Явдохи. Восстановленная мной, дедова барда и сегодня висит в моей домашней мастерской. В этом году барде исполняется ровно сто лет.

Будучи у деда, в тот день я долго откладывал возвращение домой. Когда мы с Алёшей возвращались от деда, издали увидев красное одеяло, я шёл вначале вслед за Алёшей, скрываясь от старого цыгана. Приблизившись, я увидел, что цыган продолжает лежать укрытым с головой. Тем не менее, поравнявшись с красным одеялом, уже шёл рядом с братом, прикрывавшим, как мне казалось, меня от лежащего старика. Когда мы миновали табор, я постепенно обгонял Алёшу, рассчитывая, что он надёжно заслоняет меня от взоров старого кудлатого цыгана.

Второе, случившиеся со мной при виде цыган, потрясение я испытал через несколько лет на шляху, ведущем через наше село из Плоп в Брайково. Тогда я наблюдал, необычную в своей жестокости и своеобразии драку двух цыганских таборов.

Возле колодца в самом центре села, в углу огорода Тавика, моего двоюродного брата, остановились несколько цыганских кибиток. Соскочившие с передков, несколько цыган помоложе, стали доставать воду и лить её в длинный, выдолбленный из песчаника, жёлоб, из которого утром и вечером поили колхозных лошадей. К жёлобу по очереди подводили лишь разнузданных лошадей, тянущих, за собой кибитки. Кони жадно начинали пить. Не дав насытиться, под уздцы силой отводили не утоливших жажду животных. Их место тут же занимали другие.

Мы, малолетние, видели тревогу, спешку и стремление цыган, как можно скорее, покинуть место вынужденного короткого постоя. Мужчины переругивались между собой. Женщины опасливо поглядывали вдоль дороги на Плопы. Детей не было видно вообще. Все они, скорее всего сидели, прижавшись друг к другу, в глубине кибиток.

Со стороны Плоп показался всадник, скачущий на низкорослом, вислобрюхом коне без седла. Его босые, грязные пятки прижимались к животу лошади. Издали он исступлённо кричал по цыгански, оборачиваясь и показывая коротким кнутовищем в сторону кладбища:

– Масег! Арсений лером!

О том, что запечатлела моя нестойкая детская память в крике цыгана и последующем массовом побоище через много лет я рассказал литературному сотруднику районной газеты "Трибуна", переводчику, знающему несколько иностранных языков, включая японский, цыгану по национальности Анатолию Рэдицэ.

Прослушав несколько раз повторенные мной восклицания наездника - цыгана, Анатолий оперативно расставил все точки над "и". По его мнению, цыган в панике восклицал:

– Май сегу! Арасен. Ми ле Ром!

В переводе с цыганского означает: "Быстрее! Живее! Нас догоняют! Цыгане!"

Не успев напоить последнюю пару лошадей, цыгане спешно взнуздали, затянув удила, лошадей. Выстроившись в цепочку, четыре кибитки резво взяли курс в сторону Брайково. Однако пологий, кажущийся незначительным по крутизне, но длинный подъём стал неодолимым препятствием для потерявших силы в бешеной гонке, давно выдохшихся, лошадей. Кони артачились, не желая преодолевать подъем.