– - Вряд ли он вернется оттуда слишком рано, -- резонно заметил Войцех, -- ты можешь сказать княгине...

– - Шемет!
– - фыркнул Сенин.
– - Не философствуй. Просто исполни мою просьбу, тебе же не трудно.

– - Трудно, -- ухмыльнулся Войцех, -- очень. Но чего не сделаешь ради друга.

Домик и вправду был прелестный, хоть и слегка обветшавший. Войцех с трудом отыскал коновязь в темном дворике, обсаженном со стороны улочки старыми липами -- задерживаться долго он был не намерен и на извозчиков полагаться не решился.

В тесноватой зале, освещенной вполовину горевшей люстрой, собралось небольшое, но пестрое общество. Князь учтиво встретил юного графа, представил его нескольким сановным гостям и вернулся к зеленому столу, где игра шла под стать этому дому -- с приличием дозволенного обществом порока. Войцех поставил сто рублей, проиграл, к своему облегчению, и, сочтя долг перед хозяином исполненным, приналег на дурное шампанское, разглядывая гостей.

Хозяйку, сидевшую в уголке возле печи, он приметил не сразу. Она была красива, хотя и не во вкусе Шемета. Высокая грудь, подчеркнутая скрещенной на лифе голубого атласного платья кружевной косынкой, белокурые волосы, уложенные по-девичьи, большие полупрозрачные голубые глаза, прелестный маленький рот. На ее хорошеньком личике словно застыло выражение легкого удивления и стыдливого смущения. Прасковье Федоровне было никак не больше семнадцати лет, и ее юная свежесть показалась Шемету особенно неприличной в этой заполненной увлеченными игрой мужчинами зале.

Ее присутствие украшало прием, как если бы Вирский выставлял напоказ недавно купленную редкую китайскую вазу. Пожалуй, от самых скабрезных шуток и анекдотов собравшихся оно удерживало. Но скользящие по ней оценивающие взгляды казались Войцеху отвратительнее самых гнусных оскорблений, высказанных вслух. Сочувствия он к Прасковье Федоровне, впрочем, не испытывал. Лишь легкую жалость с оттенком брезгливости. Он пожалел, что пришел, но, верный данному слову, решил остаться, хотя бы до трех часов пополуночи.

– - Скучаете, граф?
– - к Войцеху подошел Михаил Чигринский, молодой дипломат, недавно вернувшийся из Венеции.

– - Изучаю нравы, -- улыбнулся Шемет, пожимая протянутую руку как спасительную соломинку, -- точнее, их упадок.

– - Помилуйте, граф!
– - с деланым удивлением отозвался Чигринский.
– - Слухами о ваших успехах у дам земля полнится. Вам ли осуждать современный разврат?

– - Разврат -- это связь с женщиной, которая тебя не хочет, -- ответил Шемет. Шампанское ударило ему в голову, вызвав прилив неожиданной откровенности.

– - Насилие недостойно благородного человека, -- кивнул Чигринский, -- но, кажется, тут все по взаимному уговору. Я слыхал, князь увез ее из родительского дома с полного согласия отца, мелкого чиновника почтовой канцелярии.

– - Не о том речь, -- покачал головой Войцех, -- но ведь нередко женщина уступает не чувствам, а выгоде. Разве это не отвратительно?

– - С такими взглядами вы никогда не должны жениться, граф, -- заметил Чигринский.

– - Возможно, -- пожал плечами Войцех.
– - Но, по правде сказать, я вообще не чувствую склонности к семейной жизни.

– - И какой же должна быть девица, чтобы вы передумали?
– - подмигнул Чигринский.

– - Сказочной феей, -- рассмеялся Войцех, -- или принцессой. Не меньше.

Разговор перешел на политику, ожидание неизбежной войны порождало надежду на избавление от позора Тильзитского мира. Войцех, окрыленный открывающимися героическими перспективами, заручился обещанием Чигринского выхлопотать ему вакансию в полку.

Шум голосов прервал их беседу. Вирский, страшно побледневший, ухватив за рукав мундира уланского полковника Зулича, спорил с ним, почти срываясь на крик.

– - Вы не можете уйти теперь, сударь! Позвольте мне отыграться! Еще одна талья! Последняя!

– - Но, князь, -- полковник резким жестом стряхнул с себя дрожащую руку Вирского, -- вы же только что говорили, что вам больше не на что играть.

– - Поверьте мне в долг, господин полковник, -- умоляющим голосом прошептал князь, -- если удача еще раз отвернется от меня, завтра я заложу...

– - Завтра я уезжаю в полк, -- ответил полковник, -- а сейчас, сударь...

– - Ну, так примите, как ставку, этот дом!
– - в сердцах воскликнул Вирский.

– - Да на что он мне?

Князь обвел присутствующих безумным взглядом.

– - Кто из вас, господа, готов поставить пятьсот тысяч против этого дома?

– - Со всей обстановкой, князь?
– - иронически спросил один из гостей, пожилой господин с хищным хрящеватым носом, покрытым сетью лиловых прожилок и блеклыми маленькими глазками.

Вирский взглянул на затрепетавшую при этих словах Прасковью Федоровну и кивнул.

– - Со всем, что в этом доме мне принадлежит.

Войцех в волнении сжал руку Чигринского. Прасковья Федоровна тихо вскрикнула, закрыла лицо руками и рухнула в кресла, словно ее поразила молния.