– Я сомневаюсь, что и российские музеи смогут...

– Бог с ней, с Россией, - нетерпеливо перебила старушка, - А если заграницей?

– Продажа заграницей - тоже вещь непростая, - Роман откинулся на спинку стула, ощущая себя многоопытным метром, просвещающим трепетно внимавшую аудиторию. Но из спинки торчал гвоздь и ему пришлось выпрямиться. Вот всегда так - стоит почувствовать себя величиной и тут же тебе гвоздь в зад!
– Дело в том, что заграницей, - он понизил голос и даже опасливо покосился на дверь, так как собирался сказать вещь для их кафедры совершенно еретическую, - Заграницей Пушкин не считается звездой первой величины. Многие даже широко образованные люди о нем слыхом не слыхивали. Так что если вы хотите получить настоящую цену, надо искать любителя из старых русских эмигрантов. Ну и конечно, многое будет зависеть от того, действительно ли у вас подлинный автограф. Какое там стихотворение?

Со старушки словно слетел весь напор. Она не сдвинулась с места, но казалось, что женщина заметалась, раздираемая на части страхом и желанием узнать, наконец, что за сокровище у нее в руках.

– Это стихотворение... оно...
– старушка замялась и решившись, выпалила, - Неизвестное!

«Тьфу, пропасть!». Вот и опять, считай, гвоздем в зад. А шеф-то оказался умнее.

Старушка тут же заметила разочарование, отразившееся у него на лице, и ее страх исчез, сменившись желанием убедить недоверчивого собеседника в бесценности своей находки.

– Поверьте, молодой человек, это Пушкин, самый настоящий Пушкин! Что ж я, пушкинского стиля не отличу! Мой внук, чудный юноша, на филологическом учился, но бросил, знаете ли, все у него дела какие-то, друзья... Он несколько дней назад принес мне конвертик и говорит: «Сохрани, бабушка, пока я не приду!». И нет его, и нет, пропал. Вот я и не выдержала - полюбопытствовала. А там еще конвертик, только старинный совсем. В нем пыль такая, знаете, будто цветок засушенный лежал. И листочек. Я сразу поняла - Пушкин! Подлинный Пушкин! Рука его: что я, пушкинских автографов не видела? И ножка дамская в уголке нарисована. А стихотворение - неизвестное. Я все собрание заново перечитала - нет такого! Может, из черновиков? Так сколько же это стоит?

Роман иронически поглядел на бабку. Да-а, вот вам примета времени. Внучок оставил любящей бабушке имущество на сохранение, а она его тут же в авоську - и на базар, продавать. А еще на молодежь бочку катят. Нынче и безобидная бабка так на бабки выставит - охнуть не успеешь. М-да, каламбур, однако.

Роман чувствовал как в душе его поднимается не ликование, а так - намек, предощущение удачи. Ему очень хотелось, чтобы все-таки - удачи! Вот оно, единственно возможное спасение! Найти неизвестное стихотворение, написанное рукой Пушкина! Если там подлинник, то... То это же чудо! Он даже зажмурился. Подержать в руках настоящий, «живой» клочок бумаги, на котором поэт некогда небрежно чиркнул стихотворный пустячок, да и позабыл. А теперь этот пустячок спасет Роману жизнь! Он не сможет создать лондонскую и парижскую пушкиниану, но находка утерянного стихотворения удовлетворит американцев полностью. Он вырвет свою карьеру из пропасти, которую вырыл ему родной университете! Он не побывает ни в Париже, ни в Лондоне? Побывает! Лучшие конференции, приглашения от старых эмигрантов - все будет доступно! Он наконец почувствует себя человеком. А университетские придурки во главе с шефом пусть подавятся! И пусть попробуют не дать ему защититься! Лишь бы все оказалось правдой! Лишь бы судьба не отвернулась в очередной раз.

– Вы хоть понимаете, насколько невероятно в наши дни найти утерянное стихотворение Пушкина?
– сухо обронил Роман, глядя в полные надежды глаза старушки.

– Ну что ж невероятного, почему невероятно, - забормотала бабка, теребя подол белого шерстяного платья, - Малюсенькое стихотвореньице. Внук принес...

– Прежде чем делать оценку, мне нужно хотя бы взглянуть. Быть может, там не о чем и говорить.

– Но не понесу же я такую бесценную вещь в сумочке через весь город!

– Так что же нам прикажете делать?
– Роман глядел равнодушно. Пусть бабка сама догадается пригласить его к себе.

Она и догадалась, хотя видно было, что необходимость пускать в дом чужака не доставляет ей ни малейшей радости.

– Хорошо, завтра к вечеру приходите ко мне, я покажу вам, - процедила старушенция, - Я живу в сером доме на углу Клары Цеткин. Там еще раньше гастроном был, а теперь что ни день - все новое. То меха, то телефоны.

– Напротив пятого корпуса университета, - кивнул Роман. Что-то неприятное было связано с этой улицей, но вспоминать он не стал.

Старушка поднялась, оправила щегольскую беленькую шляпку, тщательно застегнула белоснежное пальто. Потом с сомнением оглядела Романа.

– У вас есть какой-нибудь беленький плащик, молодой человек?

– Плащик? Зачем?
– удивился Роман.

– Как соберетесь ко мне, вы уж наденьте его, пожалуйста, - моляще сказала старушка. Покрытое частой сеткой морщин лицо приблизилось вплотную к Роману, и бабуля тихонько шепнула.
– Надо всегда ходить в белом. Только в белом. А не то...
– она огляделась, - «Тайд» придет к вам!

По девичьи резво она отскочила к двери, а Роман глядел ей вслед и тоскливая безнадежность снова по-хозяйски властно устраивалась в его душе. Вот тебе и вся твоя удача - россказни сумасшедшей бабки!

От дверей старушка обернулась и поглядела на Романа. В глазах ее стояли слезы.

– Вы уж придите, молодой человек! Это настоящий Пушкин, уверяю вас! Мне очень нужны деньги! Белое стоит так дорого.

Тараня лбом злой зимний ветер, Роман поднимался к серому сталинскому дому. Он и сам не понимал, зачем тащится к полоумной старухе. И так ясно, что никакого утерянного стихотворения Пушкина нет, а есть лишь старость и безумие. Он до последнего мгновения собирался остаться дома, но дома было абсолютно нечего делать. Разве что предаваться сожалениям о безнадежно загубленной карьере, да еще подспудно мусолить неотвязную мыслишку - а вдруг все-таки... Вдруг правда, и никому не известное стихотворение, написанное рукой Пушкина, сейчас лежит перед сумасшедшей бабкой, боящейся прихода «Тайда»? Роман понял, что или он сейчас же отправится к старухе и лично убедится, что никакого стихотворения нет, или сам тоже рехнется, всю оставшуюся жизнь мучаясь этим «а вдруг».