Яйца порождали эффект, который сам по себе был поводом к беспокойству. Все личинки, созревавшие около них, выводились сморщенными и черными, как будто яйца высасывали их сущность до того, как им удавалось напитаться и образовать кокон.
Но Шип был зорким наблюдателем и в каждом выводке личинок, что росли возле яиц, углядывал по несколько штук примечательного размера и веса. Личинки были величиной с земляных червей, а то и больше, угольно-черные и без отметин.
Запасшись терпением, он истреблял мелких и выкармливал крупных на протяжении трех поколений: одних оставлял поближе к яйцам, другим отводил место поспокойнее.
Когда лето сменилось осенью и листва на Священном острове окрасилась в разные цвета, а после начала чахнуть и опадать под проливными дождями и порывистыми ветрами, черные яйца выросли до размера ведьминских котлов. А из коконов вылупились первые поколения Черных Мотыльков величиной с соколов, с тысячей матово-черных глаз и одним хоботком. Они были похожи на уродливых единорогов.
Шип без труда подчинил их себе и отправил на север. Один пал жертвой бури. Другого Шип потерял в лесу — наверное, схватила сова. Оставшиеся три спикировали на селение сэссагов.
Они были шустры, их игольчатые хоботки разили насмерть, яд действовал мгновенно — он вызывал великолепную картину паралича с последующим превращением жертвы в студень. Но сэссаги и сами ребята не промах: девятилетняя девчонка убила первого Черного Мотылька отцовской снежной змеей. Она умелым ударом сшибла его из воздуха, пока распадались кости ее матери. Шип не успел отвести своих хищников, и все они погибли.
Проанализировав их действия, он решил, что Черные Мотыльки больше годятся для точечных убийств, чем для массового террора. Шип вывел второе поколение.
Применение насекомых в шпионских целях занимало много времени, но обеспечивало Шипу немыслимый уровень осведомленности. Он смог наблюдать за человеком или событием с пятнадцати-двадцати точек, устроив себе великолепный обзор. Усилий для этого понадобилось меньше, чем при работе с млекопитающими, но многочисленность живности и направлений требовала точной регулировки, которая ежедневно отнимала у него время и силы.
Однако в награду он начал видеть все, что нужно для нападения на Лиссен Карак. Величайшей помехой его новообретенным шпионским возможностям были старые чары, встроенные в дома и дворцы сильных мира сего — а порой даже в пастушьи хижины. Противодействие самому Шипу требовало серьезнейшей обороны, но для того, чтобы не подпустить к дверям его колдовских насекомых, хватало воли деревенской ведьмы, а герметическая новинка, появившаяся на рынке в Ливиаполисе, — оберег, который не пускал их в дом и продавался через университет домохозяйкам и странникам, — грозила сделать все дома в империи неприступными для его созданий.
Но именно эти мелочи украсили жизнь Шипа и путь наверх, который он избрал. Осенью он подвергся атаке, пришел в восторг и бросил все силы на подготовку ответных ударов.
Шип ждал и наблюдал.
Он старался не думать, что сам является чужим орудием.
Он смотрел, как растут и зреют яйца, освещенные изнутри диковинным черным огнем, который не подчинялся его личному чародейству.
Он видел, как по Великой реке пришла четверка кораблей; их прямые мачты и округлые корпуса смотрелись в лесном краю глубоко чужеродно. Он созерцал их с огромной высоты, кружа сначала совой, а после — вороном с шестидесятифутовым размахом крыльев. Его могущество совершило скачок вперед, и сердце билось с обновленной силой. Когда-то он был человеком и вот придал себе новый облик. Теперь он мог принимать разнообразные обличия, изменяя при этом самовосприятие.
«Бывает!» — утешал он себя.
Шип получил доступ к немыслимому скоплению чистой потенциальной силы. Он плавал в ней — купался в ней. С беспечным мотовством он колдовал над вещами большими и малыми, готовя инструменты на будущее.
В разных личинах он посещал обитателей обоих берегов Внутреннего моря и слушал. Некоторых подчинял своей воле, но теперь предпочитал нашептать пару слов — и пусть его сладостные внушения колдуют сами по себе.
Он следил за Гауз. На место каждого посланца, которого она убивала, он отряжал нового, и еще, и еще — до тех пор, пока не смог наблюдать за нею круглосуточно с разных точек. Лицезреть ее обнаженной. Одетой. Занятой в эфире или читающей книгу, спаривающейся со своим неотесанным мужем или вынашивающей месть.
Она завораживала его. Отвращала. Но она была подобна идеальному орудию, точно ему по руке. И он желал ее как женщину. С тех пор как Шип испытывал такого рода влечение, прошло много, много лет, и он упивался. Он говорил себе, что это не слабость, но сила. Смотрел, как она, обнаженная, ворожит; впитывал ее восторг, когда она собирала в эфире потенциальную силу и метала огромные энергетические сгустки; вожделел ее. Благодаря своим бледным серым мотылькам он видел ее под девятью углами, когда она вставала, как плясунья, на цыпочки и все быстрее ритмично двигала животом...
«Я возьму ее и буду ею обладать и пользоваться, а она мне послужит. И, делая так, я нанесу удар королю, изувечу Красного Рыцаря, уничтожу графа и стану еще могущественнее. А когда она мне надоест, я ее поглощу. И сделаюсь еще сильнее».
Шип пребывал в теле Знатока Языков, а потому мог улыбаться.
Он все еще посмеивался, когда его разыскали сэссагские послы.
Это были сильные мужи, все воины, и они его ненавидели. И боялись. Он чувствовал их страх и нерешительность — вообще говоря, он уловил этот страх из такой дали, что ему хватило времени соорудить им и кров, и стол, чтобы с ними сесть, и огонь в очаге, а заодно обновить нынешнее тело.