Майло принимал таблетки гидрокортизона три раза в день по графику, имитирующему нормальные двадцатичетырехчасовые колебания уровня кортизола в организме. Он носил браслет медицинского оповещения и держал при себе карточку с описанием своей болезни, расписанием и дозировкой лекарств.

Они также хранили экстренную дозу инъекционного глюкокортикоида в сумке, которая всегда была с ним или в машине. В сумке дополнительно хранились таблетки, и закуски с высоким содержанием соли и сахара, а также электролитный напиток, так как уровень натрия и калия у Майло снижался во время стресса; оба эти вещества критически важны для работы его сердца.

— Скажи, твои руки и ноги не устали и не затекли? — спросил его Ноа. — Болит живот? Головокружение?

Майло покачал головой.

— Просто очень, очень холодно.

Ноа кивнул, почувствовав облегчение. Майло принимал свои таблетки каждый день, как по часам. Ноа дал ему дневную дозу в полдень.

— Сообщи мне, если тебе станет плохо.

Ноа еще раз проверил свои куртку и шарф. Он прикрылся настолько, насколько мог. Но этого все равно недостаточно. Ноа размотал свой шарф и обернул им голову и лицо Майло, создав двойной слой защиты. Только темные глаза сына смотрели на него.

Ноа внешне походил на своего отца, американца ирландского происхождения, с темно-каштановыми волосами и светлым цветом лица. Майло унаследовал оливковый оттенок кожи бабушки-венесуэлки, с вьющимися черными волосами и огромными темными глазами, способными проглотить человека целиком.

Сын больше походил на Ноа, чем на свою мать, и все же Ноа видел проблески ее лица в его озорном выражении, в том, как он наклонял голову или покусывал нижнюю губу. Его манеры казались настолько похожими, что иногда у Ноа начинало болеть в груди.

В голове промелькнуло воспоминание. Последний день, который они с Ханной провели вместе, случился на горнолыжном курорте Биттерсвит пять лет назад — в день ее исчезновения.

Он хотел бы сказать, что в тот день они были счастливы. Но между ними уже назревала ссора, Ханна держалась напряженно, а Ноа замкнулся в себе. Но они радовались за своего сына. Все эти несчастные бессонные ночи он цеплялся за эту истину.

Они улыбались и смеялись, пили горячий шоколад и ели теплое липкое печенье из бумажного пакета, пухлое лицо Майло было измазано арахисовым маслом и шоколадом.

Они познакомили Майло с его первыми лыжами и склоном под названием «Дыхание младенцев», где он падал снова и снова, а его заливистый смех служил клеем, скреплявшим их хрупкую связь.

Фотография Ханны — та, что он тогда сделал на свой телефон, последняя ее фотография. Фотография, которую СМИ распространили по всему телевидению и интернету, фотография, которую Ноа напечатал на плакатах «Пропала без вести» и прикрепил на каждом телефонном столбе в тридцати милях.

Она выглядела такой красивой. Снежинки, запутавшиеся в шоколадно-коричневых прядях волос, обрамляющих ее нежное лицо, розовые от холода щеки, изумрудно-зеленые глаза в тон темно-зеленой замшевой куртке, которую он купил на их первое совместное Рождество, когда она еще любила его.

Ноа сделал все возможное, чтобы на смену плохим воспоминаниям пришли новые, хорошие, как для себя, так и для Майло. Они пережили вместе пять лет ада — оба были потеряны, одиноки, и цеплялись друг за друга, как тонущие моряки.

— Папа?

Ноа стиснул зубы, чтобы они не стучали.

— Да, дружище?

— Мне нужно в туалет.

— Хорошо, я помогу тебе.

— И я хочу домой.

— Я знаю, сынок. Скоро, обещаю.

Глава 5

Квинн

День первый

— Я… я не очень хорошо себя чувствую. — Дедушка дрожащей рукой снял капюшон и шапку и потер лысую голову. Он не стал надевать шапку обратно.

— Дедушка, — позвала Квинн. Исчезли обычная язвительность и сарказм — ее привычное отношение. В голосе чувствовалось настоящее беспокойство. — Что случилось?

Мороз становился все крепче. Серый день стремительно темнел. Начал падать снег. Он падал с серо-шиферного неба, с каждой минутой все гуще и быстрее, пока не закрыл им обзор на все, что находилось внизу холма.

Они больше не видели ни коттеджа, ни возгорания, ни разбитого снегохода, ни людей. Казалось, что все сбежали с горнолыжного курорта и просто бросили их. Такое ощущение, что они полностью отрезаны от цивилизации.

Дедушка повернулся к ней, его движения сделались медленными и вялыми. Кожа приобрела нездоровый серый оттенок, глаза запали. Он прижал обе руки к груди.

— У меня кружится голова. Как будто я сейчас потеряю сознание. Болит плечо и рука.

У него уже было три сердечных приступа. Он слишком упрям, чтобы слушать кого-либо, даже врачей.