Шрифт:
Она подумала - вот и я прозябала. Но мне пятьдесят один год, и еще не все потеряно.
Далеко-далеко за молом мигал зеленый огонь маяка, вспыхнет-погаснет, вспыхнет-погаснет. Так же мигал он и в ту ночь, когда у мамы был удар, в три часа она подошла к окну, увидела его, и он первый ее утешил - после маминой смерти. И вот ее вдруг снова проняло - будто кто по лицу ее ударил. Она подумала - ужасно, мамы нет, мама в земле лежит, в гробу, - и ее всю затрясло, в голову лезли страшные картины - черви, кости, она ускорила шаг, чуть не побежала по набережной и свернула наверх, к дому.
Она открыла парадное, прислушалась. Совершенно тихо, совершенно спокойно. Раньше сверху всегда раздавалось: "Эсма?" Каждый раз она еле удерживалась, чтоб не ответить: "Кто же еще?" - и отвечала: "Привет. Это я".
И сейчас она тоже сказала:
– Привет, это я!
И с темной лестницы нежно откликнулось эхо, и она вся сжалась господи, да куда ж это годится, разговаривать с самой собой, пугаться пустого дома? Что это с нею?
Она поскорей прошла в гостиную, задернула штору и налила себе стаканчик шерри; мама такое любила. Да, ясно, это реакция, вот до нее дошло, ей все говорили, и зять, и дядя Сесил, и кузен Джордж Голайтли, все, когда заглянули после похорон выпить чаю и съесть по бутерброду с ветчиной.
– До тебя еще дойдет. Доходит всегда не сразу.
И правда, она вела себя так спокойно, выдержанно, так хорошо все устроила, все просто удивлялись.
– Если тебе захочется побыть с людьми, Эсма, это же естественно, ты сразу иди к нам, без всяких. Только позвони, предупреди и все. Учти, тебе будет не по себе.
Не по себе. Еще бы. Она села к электрическому камину. В общем-то, она ужасно продрогла, таскаясь по пляжу в такую погоду. Сама виновата.
Скоро тишина начала ее угнетать, и поэтому она снова налила себе стаканчик шерри, приготовила яйцо в мешочек, поджарила хлеба, включила телевизор и стала смотреть эстраду, потому что от этого веселей на душе и ей хотелось отвлечься. Успеется, она еще насмотрится серьезных передач, а пока надо привыкнуть к новой жизни. Но в голове мелькала, мелькала мысль, как телеграфная лента с назойливым текстом:
– Она наверху, она у себя. Пойди наверх - и ты ее увидишь. Ты увидишь маму.
– Слова плясали по экрану, путались в ногах у танцовщиц, пеной бились на губах у клоунов и шансонье, вторили барабанам и контрабасам.
– Наверху. У себя. Наверху. У себя.
Твоя мама. Твоя мама. Мама.
Наверху...
Она толкнула рычажок, изображенье сжалось и погасло, наступила тишина, и она услыхала, как у нее колотится сердце, как она прерывисто дышит. Она отругала себя - ужас, какая стала дерганая, до чего истрепались нервы. Ладно, хватит, лучше пойти наверх, взглянуть, убедиться.
Спокойно, обдуманно она вышла из гостиной, и поднялась по лестнице, и вошла в мамину спальню. Уличный фонарь под самым окном забрасывал в комнату бледный конус света и выбеливал дорожку на туалетном столике, испод занавесок и мягкое покрывало. От мамы тут ничего не осталось. Ее здесь будто и не бывало. Эсма постаралась о том, чтоб ничто не бередило воспоминаний, и сразу же после похорон она уложила и вынесла одежду, белье, лекарства, бумаги, очки - она твердой рукой очистила комнату.
Она стояла в дверях и нюхала пыль, лавандовую полироль, и ее мучила совесть. Как будто постаралась вычеркнуть маму из памяти, как будто хотела, чтоб та умерла. "А что, - сказала она,- я ведь и правда хотела, я хотела избавиться от вечной зависимости, слава богу, мне уже пятьдесят лет".
И она выпалила вслух, в пустую спальню:
– Да, я хотела, чтоб ты умерла!
И у нее затряслись руки, она сжала их, она подумала - я дрянь, но уже подействовало шерри, сердце у нее стало биться ровней, и она заставила себя войти в комнату и задернуть занавески, даром что уже не было оснований ругать себя за истеричность.
В гостиной она села у камина и до одиннадцати читала чью-то биографию при маме она всегда ложилась в десять, - и страхи ее отпустили, она совершенно успокоилась. Она думала - естественно, наступила реакция, до меня дошло - еще бы. Она отлично выспалась в ту ночь.
Когда наутро, в четверть двенадцатого, она открыла на звонок и увидела на крыльце мистера Эмоса Кэрри, со шляпой в руке, справляющегося насчет комнаты, ей сразу вспомнилось, как дядя Сесил сказал в день похорон:
– Учти, тебе будет тоскливо одной в таком большом доме, Эсма. Пусти жильца.
Мистер Эмос Кэрри нервно тер пальцем левую бровь - привычка, свидетельствующая о природной застенчивости.
– Мне нужна комната, - сказал он, и она отметила, что запонки у него золотые и тщательно начищены ботинки.
– Мне объяснили в бюро... здесь... сдается комната с завтраком.
– Не знаю ни про какое бюро. Вы, видимо, ошиблись адресом.
Он вытащил затрепанную записную книжку.
– Садовая улица, 23.
– А... Нет, у нас...
– она поправилась, - у меня - Садовая Аллея, 23.
Лицо и шею ему красным чернильным пятном стала заливать краска, он ослабил пальцем ворот, и ей сделалось его даже жалко, она даже расстроилась.
– Это легко спутать, вполне простительная ошибка, мистер... Ничего, вы...
– ...Кэрри. Эмос Кэрри.
– ...не смущайтесь, пожалуйста.