— Ну, в сечении они сантиметра три с половиной будут, да и сталь вроде неплохая… Ладно, но только легкие мешки с сухарями! Ничего тяжелее ста килограммов грузить на них не дам! — снисходительно произнес он и усмехнувшись, полез дальше ставить свои фидеры.

Впрочем, хватило мне и того, что было. Когда технари закончили сношаться со своими «шлангами» и проводами, присев на корточки у своих машин, мы с казаками, недолго думая, приторочили прямо к антеннам мешки с мукой, сухарями да вяленым мясом. А чтобы добро не пропадало — меж антенн, на самой загривине кабины, позади стрелка, крепко-накрепко увязали две бочки с водою. Ничего, стерпят трубы! Пятьдесят килограмм — не велика тяжесть, а без воды в поле — верная погибель. Лучше уж лишний раз не соваться к супостату за глотком влаги, а сидеть на позиции, как вкопанным.

К моему удивлению, эти «усы»-излучатели поставили только на один шагоход. Остальные машины остались в прежнем обличье, зато крыши кабин наши молодцы нагрузили ящиками с боеприпасами, перетянув их бечевой так, что машины под завязку полнились. Выходило, что помимо штатной укладки, они тащили на себе еще половину сверху. На три машины выходило сверх меры девять торпед да шесть сотен снарядов к пушкам — внушительный груз! С провизией, правда, вышло скромнее: сухпайки-то брали, да никто не запасся с умом, как я. На каждого в экипаже приходилось всего по восемь литров воды, четыре банки консервов, кило риса для похлебки да пара колбас. Из сладостей — лишь шоколад да пара банок варенья на всю ораву.

— Новички, — посмеивался я про себя, приторачивая к дверце своего шагохода вещмешок. А там у меня припрятано было сокровище: три банки сгущенного молока — лакомство, что в окопах дороже золота стоит, — кусок сыра, лепешки да маленькие сырокопченые колбаски, от одного запаха коих слюнки текут.

Консервы — оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут — сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» — машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи — чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.

— Стало быть, в ночь выступаем? — поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу — штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.

— Выходит, что так, — кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: — По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц — замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные — по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!

— Ну, с Богом, браты! — перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.

«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед — будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война — это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило — так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело — под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет — беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.

Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.

Мчались мы лихо, с ветерком. «Скоморох» наш разгонялся до добрых шестидесяти вёрст, а то и пуще. Нам, что снаружи на броне примостились, оно, почитай, едино: что тридцать, что девяносто — всё одно ветер в харю, а ты шпарь. Разница лишь в том, что на скорости вжимает в металл куда ядренее. Благо, ребята уже ушлые, притерпелись, да и страховками себя притянули — не вылетишь, хоть тресни.

Щербак же, надобно отдать должное, вёл колонну с умом: промчит полчаса, поостынет, да и даст команду на остановку. Минут десять сверяется с картами да схемами, выверяя маршрут. Планшетка у него — диковина: на бедре закреплена, слюдой прикрыта, чтоб ветром бумагу не трепало. Видно, загодя приноровился в походе подглядывать. А внутри кабины-то — тьма египетская, лампа чадит, стрелки приборов лишь подмигивают, ничего в тех картах не разберёшь. Вот и вынужден он машину тормозить, чтоб при свете «огонька» верный путь уразуметь.

Тут-то и выказал себя наш поручик во всей красе: маг он, оказывается, и маг не абы какой, а самый что ни на есть огненный. Камушек в руке сожмет, пламенем окутает — и светит себе, будто фонарем. Магический огонь-то, он ведь не от кислорода питается, а от колдунской воли да энергии. Коль вздумает такой «кудесник» тебя испепелить, так ни водой, ни песком то пламя не утишишь — будет гореть, покуда магическая сила, в заклятие вложенная, до капли не иссякнет. Сладить с ним можно лишь оберегами да камнями заговорёнными. Дамы дворянские, те сплошь в жемчугах да хрустале — известно, сии камни энергию лучше прочих держат.