Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не закатить глаза.

Я чувствую энергию Баша, даже не глядя на него. Это мигающий красный свет. Наконец я осмеливаюсь взглянуть на него и читаю его, как страницу из моей любимой книги. Он ненавидит всё, что связано с этой ситуацией.

Но он никогда ничего не скажет.

Клайд, напротив, смотрит мне прямо в глаза и заявляет:

— Этот не сможет остаться в моём бункере, когда наступит апокалипсис.

Трипп совершенно не улавливает подтекст и смеётся так, будто Клайд шутит.

Прислонившись к стойке, Баш не смеётся.

Я на мгновение задумываюсь, как мне поступить дальше, как вести себя естественно. Вести себя непринуждённо. Я стараюсь не задерживать взгляд на Баше слишком долго и не выдать себя.

Но это сложно.

Особенно когда он сейчас одет во что-то похожее на униформу.

Синие брюки-карго облегают его бёдра так, что мне не стоит открыто восхищаться этим. Над практичным чёрным ремнём, опоясывающим его узкую талию, на широкой груди натянута такая же синяя футболка. На груди красуется эмблема пожарной службы Британской Колумбии.

У его ног стоит спортивная сумка.

У меня сжимается сердце.

Он уходит.

Когда я снова поднимаю взгляд на его лицо, я выпаливаю:

— Почему ты так одет? — На самом деле я хочу сказать: Ты не имеешь права так хорошо выглядеть в этом, или даже просто Пожалуйста, не уходи.

— Пожар, — грубо отвечает он. — Мне позвонили рано утром. Я сразу же выезжаю.

Я хмурюсь.

— Тебе разрешили работать?

Баш лишь пожимает плечами.

— Почти. Я буду сидеть в самолёте, ничего не буду делать на земле. Я взял несколько недель отпуска после операции и на днях летал с Триппом, никаких проблем, так что не нужно меня опекать.

Я раздражаюсь и сжимаю челюсти, чтобы не сказать того, чего не следовало бы. Очевидно, мы вернулись к стратегии «будь придурком в качестве защитного механизма», которую он пытался использовать накануне вечером.

Но я не в настроении играть в эту игру. Я тоже не скрываю яда в своём тоне.

— Справедливо. Не мои обезьянки, не мой цирк. — Затем я поворачиваюсь к Клайду и показываю на него пальцем. — Ты моя обезьянка, это мой цирк, и я здесь, чтобы приготовить тебе яичницу. Верно?

Клайд подозрительно смотрит на меня, а Трипп вмешивается в наш разговор.

— Может, я и не твоя обезьянка, но мне бы очень хотелось стать частью этого цирка.

Он говорит это так приветливо, так непринуждённо. Но я знаю, какой он на самом деле. Я знаю, каким расчётливым он может быть. Я знаю, каким фальшивым он может быть.

Клайд бросает на Триппа злобный взгляд и скрещивает руки на груди, но больше ничего не говорит.

Даже когда Трипп добавляет:

— Может, я мог бы пригласить тебя на обед позже, Гвен? Или на ужин? Перед тем как завтра уеду?

Краем глаза я замечаю, что Баш пугающе неподвижен.

На самом деле, кажется, что все на кухне замирают. Внезапно внимание, обращенное на меня, становится горячим и тяжелым, как будто я хочу что-то снять и убежать.

Все трое мужчин, затаив дыхание, ждут, что я скажу. Я моргаю раз, потом другой, взвешивая, как лучше ответить на его публичную просьбу.

Нет ничего лучше, чем когда твой бывший парень приглашает тебя на свидание на глазах у его отца, с которым ты целовалась всего двенадцать часов назад.

Но прежде чем я успеваю ответить, Баш делает движение. Он с громким стуком роняет чашку в раковину и отталкивается от столешницы. На его руках вздуваются мышцы, сокращаясь в такт с сухожилиями на шее.

Он отряхивает руки, как будто стряхивает с них невидимую грязь, явно пытаясь выглядеть более расслабленным, чем он есть на самом деле.

— Что ж, на этой ноте, — объявляет он, — я отправляюсь в путь. С глаз долой — из сердца вон. Этот травяной пожар на севере Альберты быстро распространяется. Время — деньги, и всё такое. — Он натянуто улыбается, избегая моего взгляда, затем хватает сумку и уходит. Я смотрю, как он выходит из кухни, и моё сердце тяжело опускается к ногам.

Часть меня хочет броситься за ним, заверить его, что здесь ничего не происходит и не произойдёт, но он уходит, не дав мне и слова сказать.

Он даже не оглядывается, унося с собой моё дыхание.