Пока она бежала на юг вдоль пляжа, Тихий океан искрился под утренним солнцем, а строй пеликанов скользил над водой, будто держась с ней в одном ритме. От линии прибоя она держалась на почтительном расстоянии, потому что в своих снах слишком часто тонула или становилась добычей чего-то жуткого, вылезшего из воды.

Хотя особой веры в психиатрию она не питала, однажды всё же обратилась к психотерапевту, который зациклился на её снах и придавал им куда больше значения, чем, по её мнению, следовало. Он настаивал, что корни этих снов — в какой-то детской травме, и в конце концов его безумная настойчивость заставила её прекратить эти консультации.

Да, у неё не было отца, а мать была ещё та штучка — к обязанностям материнства совершенно непригодная, вечно сбегавшая с мужчинами с испанскими именами. Однако Ребекка выросла в тихом и живописном городке в глубинке, в месте, словно сошедшем с телевизионной программы пятидесятых, где её растили дедушка Чарли и бабушка Рут. Чарли и Рут изображали голубков, хотя на самом деле терпеть друг друга не могли, но это их вполне устраивало, потому что и в этой взаимной неприязни они находили немалое удовольствие. И хотя дом её бабушки и дедушки был холодной войной, где ядовитые слова были покрыты сахарной глазурью показной нежности, у Ребекки были замечательные друзья, и вместе они называли себя четырьмя амиго. Трое после школы сбежали из Мейпл-Гроув, но даже почти два десятилетия спустя они по-прежнему не теряли связи друг с другом.

Её жестокие сны и здоровый страх умереть чудовищной смертью, скорее всего, были следствием её работы — тяжёлой и нервной. Профессия приносила солидный доход и эмоциональное удовлетворение, но никакой стабильности, а половина людей, с которыми ей приходилось работать, были сумасшедшими.

Пробежав две мили к югу, она повернула обратно, на север, к дому, хотя возвращение по собственным следам не означало конца её занятий. Ей нужно было ещё как минимум шесть раз подняться и спуститься по пляжной лестнице, потому что её вес на два фунта и пять унций превышал идеальный, а ей было тридцать пять лет, что по собачьим меркам равнялось почти двумстам четырнадцати.

Икры горели, бёдра ныли, мышцы живота трепетали, когда она в последний раз за то утро поднялась по лестнице с пляжа. Переступив через калитку, она ключом заперла её за собой. Поднимаясь по наклонной садовой дорожке, она с досадой слышала своё тяжёлое, судорожное дыхание — так же громко и отчаянно оно звучало тогда, в кукурузном поле, в полночь, когда она спасалась бегством от Джудифейса, одиннадцатипалого маньяка в маске Джуди Гарленд, которого ей не удалось убить вилами в «Визге».

Было время, когда после утренней пробежки и пытки лестницей она вприпляску взлетала по этой кирпичной дорожке, мимо роз, — с изяществом Одри Хепбёрн, с лёгким, хихикающим обаянием Голди Хоун.

Теперь же, добравшись до патио, Ребекка мечтала рухнуть на один из шезлонгов и смотреть на море, пока не придёт в себя после околосмертного опыта попытки избавиться от лишних двух фунтов и пяти унций. Однако патио окружало семидесятифутовый бассейн, в котором она в дни без пробежек проплывала сто дорожек, — испытание, воспоминание о котором она не могла вытеснить из памяти и о котором ей было тошно даже думать.

Она вошла в кухню, закрыла за собой дверь и снова заперла оба засова — на случай любых маньяков с необычными анатомическими особенностями и странными масками на лице.

Из одного из двух холодильников Sub-Zero она выхватила бутылку отвратительного на вкус, но быстро восстанавливающего водный баланс напитка, богатого электролитами. Стоя в зловонии собственного пота, она выпила это ведьмино зелье без единой гримасы — гримасы способствовали бы появлению тонких морщинок в уголках глаз.

Снаружи её дом был классическим кейп-кодом. Крыша под дранкой. Стены под дранкой. Глянцево-белая столярка. А вот внутри всё было гладким и ультрасовременным.

Ребекке нравилось думать, что дом — её противоположность; снаружи она была воплощением голливудского гламура, если только не обливалась потом, как свинья в земляной печи на луау, но внутри оставалась простецкой девчонкой из маленького городка, той самой своей в доску соседской девчонкой. Она могла бы быть не менее счастлива, даже если бы ей пришлось бросить актёрскую карьеру и зарабатывать на жизнь официанткой в закусочной. Именно такой её и хотели видеть её пиарщики, но ей казалось, что более или менее она и есть именно такая — просто Бекки Крейн из Мейпл-Гроув, если не считать самой идеи захотеть стать официанткой.

Стоя в своей громадной кухне — с полным комплектом бытовой техники из нержавеющей стали и столешницами из бразильского голубого кварцита, — роняя капли пота на матово отшлифованный известняковый пол, она с изумлением думала о том, как из живописной глуши вроде Мейпл-Гроув попала к ослепительным огням и пугающей дисфункции Лос-Анджелеса, из девчонки-зубрилы — в прославленную кинозвезду, и всё это всего за семнадцать лет.

Хотя ей казалось, что это время пролетело быстрее, чем способны отсчитать часы, успех не пришёл к ней в одночасье. Три года она хваталась то за одно, то за другое — выгуливала собак, работала персональным тренером, хостес в вафельной… Два постыдных месяца занималась телефонными продажами, обзванивая незнакомых людей и втюхивая пожилым что-то под названием «Аптечка золотых лет», в которую входили «уменьшизатор» артритной боли, самое надёжное в мире средство от грибка ногтей, антацид, столь изысканный, что его предпочитали президенты и короли и не продавали в магазинах, слабительное, гарантированно избавлявшее от запора, когда все прочие средства оказывались бессильны, а также препараты от бородавок, пигментных пятен, слоящихся ногтей и трагедии неуправляемого метеоризма.

Потом ей выпал большой шанс — «Визг», который две недели был фильмом номер один в Америке. Полтора года спустя «Визг, и снова визг» собрал вдвое больше, чем первая картина. Ребекке было всего двадцать шесть, когда «Визжи во всю, визжи ещё громче» завершил трилогию; этот фильм стал самым успешным из трёх и первым, удостоившимся похвал критиков.

Из множества молодых актёров, появлявшихся в этой франшизе, звездой стала одна только Ребекка. Все остальные персонажи умирали так быстро, что просто не успевали оставить заметный след в памяти зрителя.