Когда мы вошли, он обернулся и лицо его просветлело.

— О, наконец-то! — он поднялся нам навстречу, разминая затёкшие плечи. — А я тут сижу один, как сыч, и думаю, куда вы все подевались. Грузчики-то давно уже уплыли, ловко управились, молодцы ребята.

Нюта прошла следом за нами, неся поднос. Руки её заметно дрожали, и я видел, как она прикусила нижнюю губу, стараясь не расплескать содержимое.

Каждый шаг давался ей с видимым усилием, будто она несла не чайный сервиз, а хрустальную вазу стоимостью в годовое жалованье.

Девушка осторожно поставила поднос на чайный столик у окна, разлила чай по чашкам движениями, полными напряжённой сосредоточенности, сделала неловкий полупоклон и выскользнула за дверь, тихо прикрыв её за собой.

Волнов проводил её взглядом и покачал головой.

— Пужливая какая, — заметил он негромко. — Ровно мышка. Зато старательная, а в остальном пообвыкнется. Главное, что не сбежала, как те прохвосты.

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низкими потолками и тёплыми кремовыми обоями, совсем не похожей на парадный холл с его двухэтажным размахом.

Здесь всё было камернее, человечнее. Небольшой камин из тёмного камня, сейчас холодный, но явно помнивший множество зимних вечеров.

Пара глубоких кресел с чуть потёртыми подлокотниками, в которых хотелось утонуть и забыть о делах. Диван у стены, на который опустилась Надя, устроившись в углу и подобрав под себя ноги.

За окном расстилалось озеро, спокойное и гладкое в послеполуденном свете, и солнечные блики играли на воде, словно кто-то рассыпал по поверхности горсть серебряных монет.

Баржа грузчиков уже скрылся за мысом, и у причала остался только наш катер, одиноко покачивающийся на лёгкой волне.

Где-то там, в глубине озера, плавала Капля. Я чувствовал её присутствие через нашу связь — ощущение радости и любопытства накатывало лёгкими волнами. Она исследовала новые воды и была в полном восторге от их размеров и глубины. Синее озеро после городских каналов Синеозёрска и проток Трехречья, казалось ей, наверное, целым океаном.

Волнов взял одну из розовых чашек и повертел её в руках, разглядывая рисунок. Лицо его приобрело странное выражение, мечтательное и немного смущённое одновременно.

— А ничего так посудка, — сказал он с неожиданным одобрением. — Весёленькая. Цветочки, розочки. Глашеньке моей такое по душе пришлось бы, она любит, когда ярко и нарядно.

Я вспомнил расписную кружку, которую Волнов показывал у себя на пристани. Тоже с цветочками и птичками, только попроще, без позолоты. Он тогда весь светился от гордости, хотя и пытался делать вид, что ничего особенного. Глаша, значит. Повариха из столовой Добролюбова, прочно поселилась в сердце старого речника.

Надя бросила на меня вопросительный взгляд, но я только чуть качнул головой. Потом объясню.

— Иван Петрович, — сказал я, — забирай этот сервиз себе. В подарок.

Волнов вскинул голову и уставился на меня так, будто я предложил ему императорскую корону.

— Да ты что, Данила! Это ж барская посуда! Куда мне такое?

— Мне он без надобности. А Глаше, говоришь, понравится.

Волнов покраснел так, что румянец проступил даже сквозь загорелую кожу.

— Ну, это… — он замялся, не зная куда деть руки. — Нет-нет, неудобно как-то. Я ж не за подарками сюда ехал.

— Считай это памятью о нашей победе, — сказал я. — О пиратах, о суде, о возвращении усадьбы. Мы вместе через это прошли.

Волнов замолчал. Усы его дрогнули.

— Ну, ежели так… — он откашлялся. — Ежели на память, тогда конечно. Спасибо тебе, Данила. Вот уважил старика. Глашенька рада будет, это уж точно. Она как увидит цветочки эти, так и ахнет от счастья.

Надя еле заметно улыбнулась. Сервиз неожиданно был спасён от уничтожения.

— Нюта! — позвал я.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось испуганное лицо девушки.

— Да, барин?

Я хотел было попросить её упаковать сервиз, но вспомнил разбитую чашку на кухне и передумал.

— Найди Гаврилу и скажи ему, чтобы аккуратно упаковал этот чайный сервиз. В коробку какую-нибудь, с соломой или тряпками, чтобы не побился в дороге. Это подарок для Ивана Петровича.

Нюта кивнула с явным облегчением оттого, что ей самой не придётся прикасаться к хрупкой посуде, и исчезла за дверью.

Волнов сиял. Он снова взял одну из чашек и теперь разглядывал её уже как собственность, любовно поворачивая и рассматривая каждый цветочек.

Я взял свою чашку и сделал глоток.