То, что я увидел, заставило сердце учащённо забиться. Внутри тигля, под слоем тёмного, пористого шлака, лежала небольшая, но явственная лужица застывшего металла. Он был не идеально серебристым, а скорее тускло-белым с сероватым отливом, поверхность виднелась неровной, покрытой морщинами и окислами. Но это было оно: олово. Пусть грязное, пусть с примесями, но добытое собственными руками из безликого камня. Я аккуратно расколол тигель лёгким ударом молотка (обожжённая глина легко лопалась), и небольшая, весом, может, с полкулака чушка неочищенного олова выкатилась наружу, всё ещё отдавая жаром.

— Получилось, — прошептал я, и в горле пересохло не только от жары.

Второй тигель с халькопиритом ждал своей очереди. С ним было сложнее, я надел повязку и вытащил сосуд тем же образом. Когда я разбил его, внутри обнаружилась не лужица, а скорее губчатая, пористая масса тёмно-красного, почти бурого цвета с вкраплениями зелёного малахита и чёрного шлака. Медь, но какая? Она больше напоминала застывшую пену или губку, чем слиток. Всё из-за серы и прочих примесей, которые не успели полностью выгореть. Однако, когда я ковырнул эту массу щипцами, внутри проглянул характерный розовато-красный блеск настоящего металла. Его было меньше, чем олова, и выглядел он куда менее презентабельно.

В этот момент снова пришла Аня.

— Можно? — прозвучал её голос.

— Да, — сказал я, всё ещё не отрывая взгляда от своих примитивных, но таких важных трофеев.

Она подошла поближе, зажмурившись от жара, всё ещё исходящего от печи и остывающих тиглей. Её взгляд скользнул по разбитым «черепкам», затем упал на два невзрачных куска металла на плите.

— И это… оно? — спросила она, не скрывая лёгкого разочарования.

Вероятно, она ожидала увидеть блестящие слиточки, как на картинках.

— Это оно, — кивнул я, и улыбка сама расползлась по моему лицу. — Грязное, неочищенное, полное шлаков, но олово и медь из простых камней. Теперь их нужно будет ещё не раз переплавить и очистить… однако начало положено.

Я протянул ей чушку олова. Она взяла её осторожно, ощупывая ещё тёплый, шероховатый металл.

— Тяжёлый, — констатировала она. — И некрасивый.

— Зато свой, — сказал я твёрдо, глядя на эти два куска рукотворной материи.

В них был не только металл: в них был доказанный принцип, преодолённое незнание, шаг вперёд — это было куда ценнее любого покупного слитка.

Вечер завершился за разбором результатов. Я аккуратно собрал кусочки металла, сложил их в отдельный новый глиняный горшочек. Шлак и обломки тиглей пошли в отвал — может, пригодятся для чего-нибудь потом, печь я затушил, оставив тлеть угли до утра.

Лёжа потом на своей узкой кровати в горнице, прислушиваясь к равномерному дыханию Ани и родителей, я мысленно перебирал планы: рафинация меди и олова, эксперименты со сплавами уже из собственного сырья. И, конечно, таинственный сине-фиолетовый камень, о котором трактат молчал.

«Может быть, духи почувствуют, сколько сил я вложил на этот раз и будут более сговорчивыми…»

Следующее утро началось с привычного ритуала. Позавтракав тёплой овсяной кашей и выпив кружку травяного чая, я отправился к своей печи. Родители позволяли заниматься мне моим хобби и не настаивали на чем-то другом. Не знаю их мотивов, но в этом мне несказанно повезло. Отцу с мамой и Аней я все равно помогал, просто делал это не каждый день.

Январский воздух был колючим и прозрачным, «солнце», отражаясь от снега, слепило глаза. Печь, остывшая за ночь, стояла угрюмым каменным истуканом, покрытым тонкой изморозью и снегом.

Первым делом надо разжечь: я засыпал в жерло дровишки, пропитанные дёгтем, подложил лучину и долго дул самодельным веером из тонких досок, пока внутри не зароптало первое пламя. Пока печь набирала температуру (а это дело небыстрое) я занялся уборкой в «баньке-мастерской». Подмел пол, убрал осколки вчерашних тиглей в отдельный ящик, разложил по полочкам инструменты: молотки, щипцы, напильники. Навёл порядок на верстаке, где среди стружек и металлической пыли лежали заготовки будущих колец и обрывки меди. В чистоте и порядке работалось лучше: ум становился таким же ясным, как этот зимний воздух.

Когда из смотрового отверстия повалил ровный, густой жар, я поставил внутрь тигли с вчерашними трофеями: губчатой медью и тусклым оловом. В этот раз я добавил в тигель с медью немного древесного угля в качестве флюса: вычитал в трактате, что это помогает связать оставшиеся примеси. Пока металлы снова переходили в жидкое состояние, медленно и неохотно, я сел на свою табуретку и взялся за заготовки.

Десяток маленьких, аккуратно выточенных из ольхи и сосны колечек лежали передо мной: работа почти медитативная. Взял кольцо, сосредоточился, нанёс лёгкое, почти невесомое касание, метка «+1 ед. макс. маны» ложилась на дерево, как капля чернил на бумагу. Одно, второе, третье… Процесс стал настолько отточенным, что я делал это почти на автомате, чувствуя лишь лёгкое, приятное покалывание в пальцах — отток маны. Готовые кольца я нанизывал на прочный льняной шнурок, завязал его на запястье правой руки поверх рукава грубой холщовой рубахи. Тяжеловатая, деревянная «браслетка» стала ещё одним кирпичиком в растущей стене моего магического потенциала. Лишним действительно не будет.