— У меня ЕСТЬ СЫН!

Миранда вздрогнула и резко подняла голову на этот ликующий возглас. Она и не заметила, как муж вошел в комнату. Чарльз стремительно пересек ее, опустился на колени у кровати. Его светлые, всегда безупречные волосы были всклокочены — видно, сколько раз он в волнении проводил по ним рукой. Даже очки съехали на кончик длинного носа. Глядя на ребенка у нее на руках, он смахнул влагу с ресниц.

— У нас сын, — прошептал он хрипло, нежно касаясь пальцем щечки младенца. Потом поднял на Миранду взгляд, и в темной зелени его глаз плескалась такая любовь и благодарность, что у нее перехватило дыхание.

— Я всему его научу. Спасибо тебе, дорогая моя. Спасибо!

Он наклонился и бережно, с бесконечной нежностью, поцеловал ее в лоб. Миранда всхлипнула, позволив облегчению, сладкому и всепоглощающему, наконец вырваться наружу. Сдерживать эмоции больше не было сил.

Господи, благодарю тебя.

— Больше не будем пытаться, — выдохнула она, едва слышно. — Двух благословений с лихвой достаточно для нашего счастья. Нам нужно быть осторожнее... чтобы детей больше не было. Я не переживу этого снова, Чарльз. Не переживу.

Он прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза.

— Я был ослепленным эгоистом, что так тебя торопил, любовь моя. Вся вина на мне. Прости... Прости меня.

Он крепко, почти болезненно, прижал ее к себе на несколько долгих секунд, и она утонула в этом объятии, ища в нем спасения. Через мгновение дверь за ним тихо притворилась, и в коридоре прозвучал его бодрый, ликующий голос, отдающий распоряжение о портвейне и грандиозном празднестве. Миранда подняла глаза — и почувствовала, как улыбка застывает на ее лице, а радость в груди медленно превращается в лед.

— Что случилось, миссис Гаррик? — спросила она, уловив необычайно суровое выражение на лице акушерки. — С ребенком... что-то не так? Он здоров?

Дородная женщина поспешно приблизилась к ложу.

— Всё вышло так стремительно, мэм, я не успела и слова вставить! Малышка заплакала, я передала ее вам, вы сказали «мой прекрасный мальчик», а тут дверь... Я просто струсила, мэм, простите...

Что-то холодное и тяжелое сдавило Миранде живот.

— Малышка?

Акушерка опустилась на табурет у кровати, и ее круглое, обычно невозмутимое лицо исказилось беспокойством. Ее темные глаза светились глубоким состраданием.

— Девочка, мэм. Красивая, здоровая девочка.

На какое-то бесценное, тихое мгновение Миранда онемела. С трудом сглотнув ком, вставший в горле, она дрожащими пальцами осторожно раздвинула край одеяла.

— Девочка, — прошептала она, и слово это повисло в воздухе приговором. — Он будет... раздавлен.

Она подняла взгляд на акушерку, и сквозь подступающую, еще не пролитую слезу мир казался размытым и ненастоящим.

— Он захочет попытаться снова. И скоро. А я... я не выдержу.

Миссис Гаррик тяжело вздохнула, и в этом вздохе был скрыт весь груз ее многолетнего опыта.

— Два дня родов, миледи. Весь дом уже прощался с вами, лица у всех были похоронные. Вам нельзя больше рожать. Я могу дать вам кое-какие средства, но... они ненадежны. Или опасны.

Из груди Миранды вырвалось сдавленное рыдание, и ей показалось, будто что-то хрустнуло внутри, рассыпаясь на острые осколки.

— Я не могу... О, Боже, что же мне делать? Как до него достучаться? Как образумить?

Миссис Гаррик долго молчала. Казалось, она взвешивала каждое слово на невидимых весах. Наконец, с ее губ сорвался еще один вздох — тяжелый, но теперь твердый и полный странной решимости.

— По моему опыту, мэм, даже мужья попроще не занимаются купаньем младенцев, пеленанием да смотрами. Им и знать-то доподлинно не требуется, какого дитя пола. Да и от вас никто не ждет, что вы сами будете его кормить да на руки брать. Так уж заведено.

Миранду охватило леденящее, полное дурных предчувствий недоумение.

— Я... не понимаю. Что вы хотите сказать?

Акушерка решительно вздернула подбородок.

— Мистеру Саутби не обязательно знать правду. Никому не обязательно. Моя старшая дочь будет счастлива стать постоянной няней в вашем доме. Это будет нашей тайной. Тайной, которую мы унесем с собой в могилу.

— Но мой муж... Он же узнает в конце концов, — голос Миранды звучал слабо, и она сама удивлялась, почему вообще ведет этот безумный разговор. — Я не могу лгать ему. И уж тем более — вечно поддерживать такую... чудовищную мистификацию.