– Как знать, Погорельский, как знать... Сплоховал ты малость, братец, надо было переписать тех людей, что просились к нам и за нас воевать хотят.

Унтер молчал, смущенно приподняв плечи и не смея глядеть в глаза адмиралу.

– Наше дело морское, а они на сухопутье - я так полагал, ваше превосходительство, а на сухопутье армия воюет, не мы, - пробовал объяснить свою оплошность, понимая, что провинился не только перед адмиралом, но и перед теми людьми. И в чем-то Павел Степанович гораздо проще и отзывчивее, чем он, унтер, оказавшийся не по чипу важным. Сказать же, что он хотел уберечь Павла Степановича от излишних забот, унтер не смел.

– Ну что же, старинушка, теперь делать?
– смягчился адмирал, заметив его смущение.
– Будет нужно - те люди сами нас найдут. Иди отдыхай.

Но унтеру уже было не до сна. Пройдя в кубрик и раздевшись, он долго лежал, раздумывая о встреченных им в Синопе и о том, чем, собственно, полюбились эти люди адмиралу? Кому не известно, что сербы и болгары всегда русским помогут, только крикни клич? Или на сухопутье воевать собрался Павел Степанович? Или до всего ему дело?

Не выспавшись, унтер отправился отвести душу к старикам матросам, с которыми дружил на корабле, и порасспросить их о сражении. Пушкаря Федора Черепанова, земляка своего, он застал за починкой порванной в бою шинели. Черепанов сидел на койке возле иллюминатора, занятый штопкой дыр, и было видно, что после всего пережитого вчера работа эта успокаивает его и настраивает к раздумью. Он что-то напевал вполголоса, и в крепкой ладной фигуре его столько было уверенности в том, что все идет как следует, что унтер невольно почувствовал какое-то естественное преимущество Черепанова над собой. Они заговорили о вчерашнем. Пушкарь поведал о себе, заметив не без удальства: "Может, видел в Синопе, как мои ядра летели"? Кормовые флаги адмирал велел прибить гвоздиками, чтобы перебитый фалик не означал, будто флаг спущен. Пушкарь, упомянув об этом, хотел сказать: "Смерти не боялись, на смерть шли". Смеясь сообщил он о том, кик командир "Трех святителей" дал сигнал Павлу Степановичу: "Не могу идти", - больше остальных пострадал корабль, - и как ответил адмирал: "Возвращайтесь в Синоп". А сейчас ползет корабль в кильватере и небось сигнала своего стыдится!

– Вот бы за тобой и пришел в Синоп!
– потешался Черепанов.

Поведал он унтеру и о другом: как обманул Павел Степанович турок в бою. Известно ведь, что при отдаче якорей матросы влезают на мачты, чтобы убрать паруса, иначе не осилишь дрейф корабля. Турки, ожидая этой минуты, готовились бить по парусам и пушки свои зарядили книпелями, да просчитались. Павел Степанович приказал лишь подобрать паруса, действуя с палубы, а дрейф и скорость корабля сдержать якорными канатами. Трудно было, но справились!

Однако было в его рассказе и много затаенного, невысказанного горя. Погорельский, зная пушкаря по деревне, каким тот был на барщине и дома, чувствовал в отрывистых, сдержанных словах его о погибших всю тяжесть и невосполнимость потерь.

– Отмучился Иван Ерофеев, - сказал в разговоре пушкарь.
– Такого плотника, почитай, во всей нашей деревне не найти.

И Погорельский вспомнил заслуженного земляка своего, выстроившего помещику дом на диво всей губернии.

– А кузнец Никита Корягин? Разве ж такие кузнецы еще где есть? продолжал матрос.

– И он пропал?
– глухо спросил унтер.

– Скончался от ран поутру!
– важно, оставив работу, промолвил пушкарь.

И тут же сказал назидательно, открывая самые свои сокровенные мысли:

– Думаешь, Василий Тимофеич, против турка матросы с "Силистрии" или с "Трех святителей" дерутся? Нет, ихними руками с турком вся наша деревня воюет, а в деревне нашей, известно тебе, издавна крестьян в матросы берут. Потому и отец мой с Лазаревым Михаилом Петровичем к южному материку ходил. Коль России с Турцией, Англией да Францией воевать придется, я считаю, кто первым воином будет: тот, кто и труде силен. У французов, толкуют, зулусы, у англичан всякие прощелыги но найму против наших кузнецов да корабельщиков. Конечно, не обученных делу дворовых на крестьян и у нас много, но, чтобы строить редуты, не только землекопы, но и отменные мастера нужны...

– Али к войне готовишься?
– строго спросил, оборвав его, унтер.
– Офицеры что толкуют? Не простят нам турки и союзники Синопа.

– Не простят, Тимофеич, петля за собой петлю тянет. Думаешь, что пришли мы, пожгли турка - и поминай как звали? Павел Степанович офицерам своим не знаем, что говорит, но, по всему судя, вчерашний бой только за начало боев считает.

Так разговаривая, они вновь возвращались к вчерашнему. Значительность всего совершившегося переполняла унтера раскаянием: "Эх, не сумел я людям поведать правды. Черепанова бы туда, а мне на его место. И впрямь, видно, больших событий не миновать. Того и они ждут в Синопе - сербы, болгары, греки".

В это же утро Нахимов, говоря с офицерами о замеченных им ошибках в маневрировании кораблей, сказал:

– Еще одна ошибка, извольте знать, эскадре нашей не к чести: унтер-офицер Погорельский, посланный мною парламентером, не использовал представлявшейся ему возможности завести дружбу с дружественным нам славянским населением, не обменялся поручениями и адресами... В нашей же готовящейся баталии можно ли пренебречь такими связями? А все потому, что, не получив от нас инструкции, сам недомыслил, нашим оком себя не почувствовал. Да-с, господа, замечал я со стороны наших моряков эдакое, осуждения требующее, пренебрежение к сухопутью, к делам, не причастным к плаванью. Люди господина Бестужева, знакомца моего, будь они средь нас, конечно, не сочли бы напрасным вдаваться в заботы пехотинцев и тем паче обходить, готовясь к войне, чем живет население. Мы же, но несчастью, иной раз, кроме моря, ничего не видим вокруг себя!..

Офицеры почтительно слушали, и присутствовавший среди них мичман Сивачев не решался спросить адмирала, что, собственно, должен был сделать Погорельский, находясь в Синопе. Смутно чувствовали они правоту Павла Степановича и догадывались, что войну, которую ждут, придется вести по-новому для моряков, и победа в ней определится не только умением вести морской бой, но понимали, что не пришло время толковать обо всем этом более открыто. Поэтому адмирал лишь наводит их на мысль об этой войне, осуждает нерасторопного парламентера и говорит об отношении к простому народу...