— Что такое настоящая вещь? — спросил он. Я перестал идти и убежденно сказал ему, что важным является то, что он заставил меня ощутить, будто бы я покрыл расстояние между кассами аэрофлота и рынком в считанные секунды.

В этом месте я начал дрожать и почувствовал, что мне сейчас станет плохо. Дон Хуан заставил меня приложить руки к животу.

Он обвел рукой вокруг себя и опять сказал убежденным тоном, что повседневная деятельность вокруг нас является единственно важной вещью.

Я чувствовал раздражение к нему. У меня было физическое ощущение вращения. Я глубоко вздохнул.

— Что ты сделал, дон Хуан? — спросил я с насильственной небрежностью.

Ободряющим тоном он сказал, что он может мне рассказать об этом в любое время, но что то, что происходит вокруг меня, никогда не повторится. С этим я не спорил. Деятельность, которую я наблюдал, очевидно не может быть повторена опять во всей своей сложности. Моей точкой зрения однако было, что очень подобную деятельность я могу наблюдать в любое время. С другой стороны, тот факт, что я был перенесен через пространство в какой бы то ни было форме, имел неизмеримое значение.

Когда я выразил эти мнения дон Хуан заставил свою голову задрожать, как если бы то, что он от меня услышал, действительно причинило ему боль.

Секунду мы шли в молчании. Мое тело лихорадило. Я заметил, что ладони моих рук и подошвы моих ног горят. Та же самая необычная жара появилась, казалось, у меня в ноздрях и на веках.

— Что ты сделал, дон Хуан? — просил я умоляюще. Он не ответил, но похлопал меня по груди и засмеялся. Он сказал, что люди очень хрупкие существа, которые своим индульгированием делают себя еще более хрупкими. Очень серьезным тоном он велел мне бросить чувство того, что я вот-вот сгину. Но вытолкнуть себя за собственные границы и просто остановить внимание на окружающем меня мире.

Мы продолжали идти очень медленным шагом. Моя занятость была всепоглощающей. Я ничему не мог уделять внимание. Дон Хуан остановился и, казалось, колебался, говорить ему или нет. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом он, казалось, передумал, и мы пошли вновь.

— Случилось, что ты пришел сюда, — сказал он, резко поворачиваясь и глядя на меня.

— Как это произошло? Он сказал, что не знает, и что единственное, что он знает, так это то, что я выбрал это место сам. Наше непонимание стало еще более безнадежным, когда мы продолжили разговор. Я хотел знать все этапы, а он настаивал на том, что выбор места был единственной вещью, которую мы можем обсуждать, а поскольку я не знаю, почему я его выбрал, то и говорить в сущности не о чем. Он критиковал, не сердясь, мое желание рассматривать все разумно, как ненужное индульгирование. Он сказал, что более просто и более эффективно просто действовать, не подыскивая объяснения, и что разговаривая о моем опыте и думая о нем, я его рассеиваю.

Через несколько моментов он сказал, что нам нужно покинуть это место, потому что я его испортил, и что оно становится все более вредным для меня.

Мы покинули рынок и прошли до парка Алядема. Я был утомлен и плюхнулся на скамейку. Только тогда мне пришло в голову взглянуть на свои часы. Было двадцать минут одиннадцатого. Мне пришлось сделать действительное усилие, чтобы сконцентрировать свое внимание. Я не помнил точного времени, когда я встретился с доном Хуаном. Я подсчитал, что это было, должно быть, около десяти, никак не более десяти минут заняло у нас пройти от рынка до парка. Неуточненными оставались только десять минут.

Я рассказал дону Хуану о своих подсчетах. Он улыбнулся. У меня была уверенность, что его улыбка скрывала его недовольство мною, однако на его лице не было ничего, что бы могло выдать такое чувство.

— Ты считаешь меня безнадежным идиотом, не правда ли, дон Хуан?

— Ага, — сказал он и вскочил на ноги. Его реакция была столь неожиданной, что я тоже вскочил одновременно с ним.

— Расскажи мне в точности, какие по твоему мнению я имею чувства, — сказал он с ударением.

Я ощущал, что знаю его чувства. Казалось, я чувствую их сам. Но когда я попытался высказать их, я ощутил, что понял, что не могу о них говорить. Разговор требовал громадных усилий.

Дон Хуан сказал, что у меня еще недостаточно сил для того, чтобы «видеть» его. Но я определенно могу видеть достаточно, чтобы самому найти подходящее объяснение того, что случилось.

— Не смущайся, сказал он, — расскажи мне в точности, что ты «видишь».

У меня была внезапная странная мысль, очень похожая на те мысли, которые мне обычно приходили в голову перед тем, как заснуть. Это была более чем мысль. Полная картина — было бы лучшим названием ее. Я видел табло, на котором были различные персонажи. Один был мужчина, сидевший прямо передо мной на подоконнике. Пространство позади подоконника было расплывчатым, но сам подоконник и мужчина были кристально ясными. Он смотрел на меня. Его голова была слегка повернута влево, так что фактически он смотрел на меня искоса. Я видел как движутся его глаза, чтобы удерживать меня в фокусе. Правым локтем он опирался о подоконник. Рука его была сжата в кулак, а мышцы напряжены. Слева от мужчины была другая картина на табло. Это был летающий лев. То-есть голова и грива были львиными, а нижняя часть его тела принадлежала курчавому белому французскому пуделю.

Я уже готов был остановить свое внимание на нем, когда мужчина издал чмокающий звук губами и высунул голову и туловище из окна. Появилось все его тело, как будто что-то его выталкивало. Секунду он висел, цепляясь за раму кончиками пальцев, раскачиваясь как маятник, затем он отпустился.

Я испытал в своем собственно теле ощущение падения. Это не было кувырканьем вниз, а было мягким снижением, а затем плавным парением. Человек ничего не весил. Некоторое время он оставался на месте, а затем исчез из виду, как если бы неконтролируемая сила всосала его через трещину в табло. Секунду спустя он опять появился в окне, искоса глядя на меня. Правая рука его опиралась о раму, только на этот раз он помахивал мне, прощаясь.