— Софхатеп, ты считаешь этот шаг серьезным? Таху, а ты как думаешь?

Таху не шелохнулся, его чувства умерли, сердце не откликалось на события, однако он ответил:

— Повелитель, этот поступок вдохновили священные и божественные силы.

Фараон улыбнулся, а Софхатеп взвешивал новый поворот событий со всех сторон.

— Отныне Хнумхотеп обретет большую свободу действий, — заметил распорядитель двора фараона.

Фараон презрительно пожал плечами:

— Думаю, что он не станет подвергать себя опасности. — Затем он продолжил совсем другим тоном: — А теперь кого я, по-вашему, должен назначить его преемником?

Снова наступила тишина — оба советника задумались.

Фараон улыбнулся и сказал:

— Я выбираю Софхатепа. Что скажете?

— Тот, кого вы выбрали, мой повелитель, самый способный и преданный, — искренне ответил Таху.

Что же касается Софхатепа, то он казался обеспокоенным и расстроенным только что услышанным, но фараон тут же уговорил его, спросив:

— Ты оставишь своего повелителя в столь трудный час?

Софхатеп вздохнул и сказал:

— Мой повелитель убедится, что я ему предан.

Фараон почувствовал некоторое успокоение после того, как возвестил новую эру. Его гнев стих. Он оставил дела государства в руках человека, которому доверял, и отдал свое внимание женщине, пленившей его душу и сердце. Рядом с ней он чувствовал, что жизнь хороша, мир блажен, а его душу переполняет счастье.

Что же до Софхатепа, то новая ответственность тяжелым бременем легла на его плечи. В душе он не сомневался, что Египет воспринял его выдвижение настороженно, неодобрительно и с затаенным негодованием.

Он почувствовал себя оторванным от всего с того мгновения, как вошел в Дом правительства. Фараон предавался любви и повернулся спиной ко всем заботам и обязанностям, а губернаторы провинций в душе встали на сторону жрецов, хотя прилюдно свидетельствовали ему свое почтение. Первый министр огляделся вокруг себя и обнаружил, что только командир Таху готов оказывать ему помощь и давать советы. Хотя оба расходились во мнениях по многим делам, их объединяло то, что они любили фараона и оставались преданными ему. Командир внял зову Софхатепа, протянул ему руку помощи, разделил его одиночество и множество трудностей. Они вместе старались изо всех сил, чтобы спасти корабль, который яростные волны швыряли из стороны в сторону, пока на горизонте собирались грозовые тучи. Но Софхатеп не обладал качествами опытного капитана и, хотя был предан фараону, отличался честностью, своей мудростью проникал в сущность вещей, ему недоставало храбрости и решительности. Он с самого начала обнаружил ошибку, но пытался не столько исправить ее, сколько обойти стороной, пренебрегая опасными последствиями из-за страха навлечь на себя гнев повелителя или обидеть его. Случилось так, что события беспрепятственно устремились в направлении, какое им выбрал злой рок.

Бдительные разведчики Таху принесли важную весть, гласившую, что Хнумхотеп неожиданно перебрался в Мемфис, религиозную столицу. Эта новость привела первого министра и командира в замешательство, и они никак не могли понять, к чему этому человеку пускаться в нелегкое путешествие с юга на север. Первый министр опасался новой беды и не сомневался, что Хнумхотеп вступит в связь с высшими чинами духовенства. Те все как один пришли в ярость оттого, что оказались в крайне неприятной ситуации, и донимали, что отнятое у них богатство бездумно транжирится на танцовщицу с острова Биге. Сейчас уже не осталось такого человека, кто не знал бы об этом. Верховный жрец найдет в их среде плодородную почву, он сможет посеять семена собственного учения и еще раз предать гласности свои сетования.

Первые признаки недовольства духовенства стали заметны, когда посланники, отправленные сообщить о назначении Софхатепа первым министром, вернулись из провинций с официальными поздравлениями. Однако жрецы хранили тревожное молчание, что пробудило у Таху подозрения.

— Они уже начинают грозить нам, — заметил он.

Затем за подписями жрецов всех рангов изо всех храмов потекли письма с петициями к фараону пересмотреть вопрос о храмовой собственности. Они проявили тревожное и зловещее единогласие и лишь умножили беды Софхатепа.

Однажды Софхатеп призвал Таху в Дом правительства. Командир не замедлил явиться. Софхатеп указал на кресло, предназначенное для первого министра, и вздохнул.

— От этого кресла у меня уже начинает кружиться голова.

— Твоя голова слишком велика, такое кресло не сможет закружить ее, — пытаясь подбодрить первого министра, ответил Таху.

Софхатеп грустно вздохнул:

— Жрецы утопили меня в море петиций.

— Ты показал их фараону? — с некоторой озабоченностью спросил командир.

— Нет, командир. Фараон ни единой душе не позволяет касаться этой темы, к тому же мне крайне редко предоставляется возможность говорить с ним. У меня такое ощущение, будто я предал себя и не знаю, что делать.

Оба какое-то время молчали, погрузившись в свои думы. Затем Софхатеп изумленно покачал головой и сказал, будто обращаясь сам к себе:

— Тут действует какое-то волшебство, в этом нет сомнений.

Таху с любопытством взглянул на первого министра и вдруг понял, что тот имел в виду. По спине Таху пробежала дрожь, его лицо побледнело, но он сумел обуздать свои чувства, чему научился за недавно наступившее безрадостное время в своей жизни, и с простодушием, требовавшим огромных усилий, спросил: