Для греков произведения Гомера имеют почти священный смысл; например, чтобы законным путём уладить спор между городами-государствами о том, кто какими территориями владеет, цитировали отрывки из Гомера, и решение Гомера считалось окончательным. «Энеиде» предназначалась — Августом, по крайней мере, — сходная роль, т.е. подтвердить правильность его политических и общественных установок. Стихотворная, а не прозаическая форма оправдания его деяний должна была высоко поднять его над смертными: на латыни «поэт» — votes, что можно перевести и как «жрец-пророк», a carmen имеет не только значение «песня», «стихотворение», но и «обаяние» и «чары» (poeta и роета заимствованы из греческого, это не латинские термины). Всё это современникам Вергилия могла бы дать «Энеида», чей смысл выходит далеко за рамки сюжета.

Обстоятельства смерти Вергилия были такими, как я и описал их. Он отправился в Грецию, рассчитывая пробыть там три года, чтобы доработать поэму, и распорядился уничтожить все копии, оставшиеся в Италии. В Пирее его встретил сам Август, который настоял на том, чтобы Вергилий немедленно возвратился с ним в Рим. Когда они осматривали достопримечательности Мегары, Вергилий простудился, и во время плавания ему становилось всё хуже и хуже. Поэт попросил принести рукопись, чтобы он мог сжечь её. Но разрешения не получил. Вергилий умер в Бриндизи 21 сентября 19 года до н.э.

Из эпизодов, сотворённых мною из цельной ткани (я имею в виду те, что затрагивают больше личную жизнь поэта, чем исторические события), я бы отметил смерть брата Вергилия — Марка и отношения с Прокулом и Валерией. Случай с Марком мне нужен был, чтобы коснуться темы братоубийства, столь существенной для времён Вергилия. Смерть Валерии (и Прокула) — отголосок другой темы, занимающей важное место в «Энеиде»: это furor [4] — бессмысленная, неуправляемая жестокость, всецело направленная на разрушение. И ещё: согласно Донату, поэт «оставил половину своего имущества Валерию Прокулу, своему сводному брату от другого отца». Я попробовал совместить это со своим рассказом, поставив знак равенства между Донатовым Прокулом и моим Луцием — сыном Прокула, который, конечно, унаследовал бы дом на Эсквилине, если бы он не был конфискован.

В заключение короткое замечание о личной жизни Вергилия. Почти с уверенностью можно говорить о его гомосексуальности (есть свидетельства его партнёров — Александра, одного из рабов поэта, и Цебия, вероятно, также раба, писавшего стихи), но я умалчиваю об этом из-за фабулы. Донат пишет, что «его личное поведение внушало такое уважение, что в Неаполе его прозвали Parthenias (Девственник)», и я сознательно рисую его бесполым, потому что это больше подходит (я так думаю) к тому характеру, который я пытался создать.

Я родился 15 октября в первый консулат Помпея Великого и Марка Лициния Красса [5] в канаве близ Мантуи.

Не думаю, чтобы мать когда-нибудь простила отцу эту канаву. Она, конечно, не простила бы и мне, если бы я не удовлетворил её честолюбия, проявив склонность к наукам.

Вы спросите, а почему, собственно, в канаве? Разве мать Вергилия была проститутка, ничтожество? И был ли у него когда-нибудь отец, которого она могла бы простить?

Вот именно это и было пунктиком моей матери. В такую историю влипнешь — не отделаешься.

Правда менее драматична. Отец с матерью отправились навестить друзей в деревне Анды, как раз недалеко от Мантуи. Мать хотела отложить визит по понятным причинам, но отец настоял (почему — я не знаю), сделав уступку лишь в том, что нанял носилки. То ли тряска сделала своё дело, то ли просто пришёл мой час. Как бы то ни было, но на обратном пути отошли воды, и отец, который дома больше имел дело с овцами, нежели с женщинами, вытащил её в самое подходящее место, подальше от любопытных глаз, и выступил там в роли повивальной бабки.

Хорошо ещё, что канава была сухая. Что само по себе в это время года — чудо.

Возможно, я сейчас лишу таинственности одно предание, связанное с моим рождением, которое говорит больше о моей матери, чем обо мне. Впоследствии ей пришлось заявить (наверно, чтобы сгладить впечатление об этой истории с канавой), что на последнем месяце беременности ей приснилось, что она родила побег [6] лаврового дерева. Веточка укоренилась, разрослась и стала давать всевозможные ягоды и цветы. Но это обман, хоть он и льстит моим стихам. Если не считать неуёмной страсти к солёным огурцам (так мне сказал отец), её беременность была совершенно нормальной. Во всяком случае, она не «помнила» об этом сне очень долго.

Мои родители не очень-то ладили. Возьмите кубок родосского вина, в котором нет ничего выдающегося, кроме его названия. Облагородьте его, придав аромат арабскими специями — перцем, шафраном и корицей. Это моя мать. А теперь возьмите кубок обыкновенного домашнего масла вторичной выжимки, куда крестьянин макает хлеб. Это отец. Перемешайте. Получился их брак.

Они и внешне были совершенно разные. Мать — светлокожая, с прямым носом; отец — смуглый, словно орех, высокий и плотный, как славянин. Я взял от них обоих — отцовскую наружность (кроме его широкого носа) и материнский характер. Это объясняет, почему я похож на крестьянина, но лишён крестьянской самоуверенности.