– Присутствие Ренато ничего не значит, – живо отвергла Моника. – Ты слишком плохо это истолковал.

– Черт побери, как сурово для него! – проговорил Хуан с откровенной иронией. – Впрочем, я не истолковывал. Слишком хорошо знаю, на что рассчитывать. Я не заставляю, я признаю твою прямоту и твердость. Ты не сдаешься. Можно или нельзя сделать так, чтобы нас оставили наедине?

– Ты не подойдешь к Монике! – решительно отказал Ренато. – Если хочешь говорить, делай это в моем присутствии!

– Я мог бы это сделать, но хотелось бы знать, какой религиозный и гражданский кодекс дает тебе право вмешиваться между теми, кого Бог соединил, согласно вам. Бог и люди, мог бы добавить я. Помню, я подписывал бумаги перед нотариусом, и ты подписал, как свидетель события, это было отмечено в законных документах, с которых я приказал снять копию. Разве я нарушаю что-то, когда хочу поговорить с женой.

– Ты мерзавец! – пришел в ярость Ренато. – Проклятый…!

– Ради Бога! – воскликнула испуганная Моника.

– Не пугайся, Моника, – насмешливо посоветовал Хуан. – Ничего не случится. По крайней мере здесь. Это одно из мест, которое вы уважаете; такие благопристойные, благородного происхождения, имеющие важные фамилии, знающие прекрасно, что комната для посещений не для споров подобного рода. Также я не думал, что подхожу под все типы посетителей. Я не виню тебя, Моника, но думал встретить тебя в более уединенной обстановке.

Ренато поджал губы, с усилием сдерживаясь; он нервно повернул голову туда, где надеялся увидеть настоятельницу, но та уже исчезла за боковыми занавесками дверей, и дал волю сбежать злобе, которая душила его:

– Ты не будешь продолжать этот нелепый брак. Не будешь навязывать Монике свое присутствие. Она не хочет тебя видеть и слышать. Она уже достаточно тебя защищала. Благодаря ей, и только ей, ты на свободе, вместо того, чтобы заплатить за свои провинности. Недостаточно, чтобы оставить ее в покое? Оставь ее уже! Она больна и на пределе сил!

– Тем не менее, ей хватило их, чтобы подписать прошение о расторжении брака… Разве нет?

– Кто тебе сказал…? – хотел знать Ренато.

– Тебя не касаются мои источники информации. Теперь я вижу, что они верные.

– Уйди, оставь Монику в покое! Не я велю тебе, а она, которая молит своим поведением, взглядом, потому что слов уже нет!

– Нет, Ренато, – отвергла Моника, делая громадное усилие. – Нет. Ради Бога… Оставь меня наедине с Хуаном. Прошу тебя…

– Премного благодарен, – поблагодарил Хуан с холодным безразличием. – Я всегда надеялся, что ты будешь любезна.

Хуан проследил ироничным взглядом за удалившейся фигурой. Затем посмотрел на бледную женщину, упавшую в широкое кожаное кресло. Моника и вправду была на пределе. Теперь она плакала, плакала, прикрыв платком лицо, а ее всхлипы попадали в сердце Хуана, как ядовитые стрелы. Некоторое время он молчал, глядя на нее, пытающуюся остановить безутешные слезы, превращая его высокомерие в беспомощное и унылое милосердие.

– Хорошо, Моника. Не хочу мучить тебя. Полагаю, ты плачешь по своей невозможной любви. Невозможной по образу твоих мыслей. Но по крайней мере, тебя уже утешили преданность и верность Ренато.

– Хватит! – крикнула Моника гневно. – Если это все, что ты хочешь сказать…

– О, нет! Совсем нет. Я думал обо всем, что угодно, но только не о том, чтобы встретиться здесь, в монастыре, с кабальеро Д`Отремон. В конце концов, иногда я так наивен, веря, что кабальеро и знать искренне говорят об уважении и религии, положа руку на сердце. Ваши понятия так сложны, что я не могу их понять. Я как лягушка, которая квакает у пруда…

– Почему тебе пришло это в голову, Хуан?

– Просто так. Вещи, которые я пытаюсь объяснить себе. Странно я повернул разговор. Теперь я не помню, зачем пришел…

– Ты смеешься надо мной?

– Я бы хотел посмеяться над собой, Моника, – искренне уверил Хуан. – Хотел бы взорваться от хохота, как смеялись надо мной женщины. Хотел бы разом убрать тебя, как всегда убирал в сторону приключение, которое мне мешало. Но разве тебя это волнует? Кого волнует то, что в сердце Хуана Дьявола?

Слезы Моники высохли, она подняла голову. Опираясь руками о подлокотники кресла, она смотрела на него. Снова уловила что-то странное, снова ей показалось, что все исчезло, кроме глаз этого человека, неосознанного очарования его присутствия. Она бы страстно хотела, чтобы длился часами этот единственный свет в суматохе ее бескрайних чувств, сознания, обезумевшего от страданий и размышлений. И вновь горькая ирония расцвела на губах Хуана:

– Понимаю влияние обряда венчания, но не могу оставаться в стороне, по крайней мере пока ты не дашь мне удовлетворительного ответа касательно аннулирования брака. Ты отправила его вчера? Это очень долго, знаешь?