– Хуан… Хуан…! – Моника подняла голову, встала, пошатываясь, но в этот раз Хуан не остановился. Он вышел из комнаты, прошел через монастырь, словно его уносил ураган, шел, словно молния, к высоким решеткам, которые запирали входные ворота, а Моника безуспешно звала: – Хуан… Хуан…!

– Моника! Что с тобой? Что случилось? – спросил Ренато, приближаясь. – Что он сделал? Что осмелился сделать против тебя…?

– Задержи его, Ренато, пусть он вернется!

– Он уже вышел. Я видел, он прошел, как молния. Он мерзавец, я не должен был оставлять вас наедине, но я найду его, где бы он ни был. Я поддался тебе, потому что ты попросила, потому что не имею права, потому что моя любовь разбивается о твою враждебность; и, хотя ты и не любишь меня, не простишь никогда, я всегда буду на твоей стороне. А он должен научиться уважению.

– Он ничего мне не сделал. Ты что, не понимаешь? Ничего не сделал. Он не хочет никому делать зла. Он благородный, великодушный, хороший…

– Почему же тогда пришел тебя мучить? Не нужно говорить… настоящий виновник не он, а я. Поэтому ты прощаешь его, а меня презираешь.

– Нет, нет, Ренато, я не презираю. Я понимаю тебя больше, чем ты думаешь. Знаю, что значит чувствовать себя помешанным и ослепшим от ревности. И хотя я понимаю и простила тебя от всего сердца, но ты сделал ему плохо.

– Я знаю. Но ты не можешь отказать мне в праве, никто не может отказать: сражаться, чтобы исцелить безумие, исправить зло, пусть даже прольется последняя капля крови, которая течет по моим венам.

– Ни кровь, ни деньги, ничего не сможет повернуть время вспять, Ренато. Забудь обо мне, о нем… возвращайся в Кампо Реаль, живи своей жизнью. Если о чем-то я могу попросить тебя, если что-то может мне дать твоя любовь, то именно это…

– Не проси о том, чего я не могу дать и сделать. Моя жизнь не принадлежит мне, она твоя, хотя ты и не хочешь ее.

Моника хотела ответить, но ближайшие занавески приоткрылись и из них вышла настоятельница в белых одеждах. Очень медленно она подошла к Монике, пока в высокой башне церкви колокола звонили к вечерней службе. Молча мать-настоятельница остановила красноречивый взгляд на бледном лице Ренато, который похоже пришел в себя, сдерживая безудержные чувства:

– Простите, матушка; мой визит был слишком долгим и неудобным. Я должен немедленно уйти, что и сделаю. Я лишь прошу, Моника, не обрекать меня на то, чтобы не слышать. В моем доме, доме твоей матери, где пожелаешь.

– Я сказала последнее слово, Ренато: забудь все, возвращайся в Кампо Реаль. Если Святой Отец даст разрешение, я не выйду никогда из этого монастыря. Идемте, матушка, нас ждет церковь. Простите и помогите мне.

4.

Хуан проходил широким шагом небольшой пологий сквер. Он шел вниз по улице, словно заново ступая по миру, и чуть сбавил шаг, когда усталый голос единственного друга умоляюще попросил:

– Ты хочешь меня убить? Я не могу так бежать! Ты непочтительный. Думаешь, у меня твои года и ноги? Я не могу так бежать!

– Не идите тогда за мной и сбережете шаг. Ноэль, не оставите ли меня в покое?

– В конце концов, думаю, именно это мне и нужно сделать. Тебя не волнует моя дружба, я раздражаю тебя. Ты как слепой нищий, достаточно сумасшедший, чтобы выгнать палками пса, который служит тебе поводырем.

– Я никакой не нищий!

– А я никакой не пес! – негодовал старый нотариус. – Дьяволенок! Я говорю в переносном смысле. Не беспокойся, и если действительно хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, то немедленно это сделаю.

– Помолчите, – попросил Хуан сердечно и властно. – Не мучайте меня. Разве вы не понимаете?

– Ты выбежал, как молния, прошел передо мной, будто не увидел. Полагаю, ты забыл, что пришел в монастырь со мной. Почему бы тебе не пригласить меня на кружку пива? Посмотри, какое хорошее место вон в том углу, чтобы освежиться.

Хуан опустил голову и посмотрел на древнее лицо, на круглую, почти облысевшую голову, на маленькие светлые глаза, одновременно хитрые и наивные, смиренный набор ума и доброты; вдруг он двинул рукой и положил ее на плечи нотариуса, извиняясь:

– Да, Ноэль. Вы ни в чем не виноваты. Ваш совет был хорош, но ваша добрая воля и мой искренний порыв натолкнулись на бесконечную стену, о которую они разбились. Я никто для ее сердца, ничего для нее не значу.

– Ты искренне сказал ей правду?

– Я собирался, но она не дала мне даже времени. Она скупа на минуты, они нужны только чтобы страдать и плакать по нему. Она отвергает его, пока законно это невозможно для нее; а он упрямо вертится вокруг нее, борется всеми силами, чтобы отдалить ее от меня, и возможно, тоже хочет стать свободным. Не то, чтобы я знал, но что еще им остается?