Летающая тарелка сидела посреди картофельного поля, утонув в нем посадочными опорами по самое брюхо.

Пушку Будкин еще в том году купил у городских, сорокапятку, за самогона ведро. Без прицела, без колес, зато дали снарядов три ящика – бронебойные, осколочные, картечь, особо картечь советовали.

– На кабана, – сказали, – лучше нету. Засядешь в поле, свиньи эти как выйдут картошку жрать, а ты хрясь, и все стадо – готовые шашлыки.

Будкин к картечным снарядам отнесся не по-крестьянски, бесхозяйственно, заглянул в ящик, да и говорит:

– Какие-то гнилые они. Сами с такой картечью на шашлыки ходите. Вон у вас собаки дикие на пустыре, хрясь – и того. Ящик возьму, пригодится, а колбасу эту синюю на фиг.

Пушку Будкин поставил в дровяной сарай и там всю зиму с ней вечерами при коптилке возился, ржавчину обдирал. Жена сначала ругалась, потом рукой махнула – пускай сбрендил мужик, зато не пьет, зимой-то самое оно запить. А Будкин по весне орудие заново покрасил, колеса наладил от телеги, стала не пушка, загляденье. Маленькая, аккуратная, под колесами чуток подкопай, она на лафет садится – и не видать ее.

А врезать может – клочья полетят, у Будкина прадед как раз с сорокапяткой полвойны прошел, в истребительном противотанковом полку. Черная эмблема на рукаве, двойной оклад, и кто после трех боев жив остался, тот везунчик, а кто год провоевал без царапины, того, не иначе, сам Господь в темечко чмокнул. Бывало, ночью прадеда накроет, он сядет на кровати и давай с закрытыми глазами орать на всю избу: «За Родину, за Сталина, прямой наводкой бронебойным по фашистской сволочи, господабогадушумать!»

Будкин так и отвечал, когда соседи его подкалывали насчет орудия: это в память о любимом прадедушке. И вообще, авось пригодится, на селе всякое бывает, сами знаете, прямой наводкой бронебойным никогда не лишнее.

Вот под самую осень и пригодилось.

Тарелка сверзилась в поле вечером, прочертила небо горячей пламенной струей, да хлобысь на пузо. Как рассвело, мужики сбегали, поглядели – и к Будкину. Сказали, лежит там закопченная такая, потрескивает тихо, а чего в ней внутри – не разбери-поймешь, вроде кто-то ходит и железом гремит. Чинится небось. Вот бы ему пушку твою предъявить, чтобы разговор по понятиям сложился. А то он починится и улетит, а картошку-то потравил, гадюка, основательно, как раз ее через пару недель копать.

Да не вопрос, Будкин говорит.

Тут соседи пришли. Слева Леха Шаповалов, сам поперек себя шире и морда страхолюдная, но глаза добрые, мухи не обидит, если та его не укусит, а тогда уж держись, избу раскатает, пока муху догонит. Справа Стас Варыханов, егоза мелкая, вороватая, зато руки откуда надо и вообще продуманный до делов мужичок. Нынче оба смурные, трезвые и при ружьях, значит, готовые на все. Сами пришли, главное, и не звал их никто.

– А вот и расчет орудийный! – Будкин обрадовался.

Жена как слово «расчет» услышала, сразу в слезы, насилу успокоил ее. Сказал, да чего ты, ну попугаем дурака, не будет он против сорокапятки выдрючиваться, она же танк пробивает… Если повезет, конечно. Жена от этого «повезет» – реветь пуще прежнего. Будкин рукой махнул только – и в сарай.

Орудие – на буксир к мотоблоку. Будкин в седло взгромоздился, Шапа с Варыханом в прицеп на ящики улеглись – и потелепали со скоростью пешехода, кутаясь в телогрейки по утреннему холодку, провожаемые суровыми улыбками мужиков, детскими радостными визгами да бабским всхлипываньем.

Через полчаса на исходную позицию, к полю картофельному, пришлепали, как раз совсем рассвело.

Шапа глянул на тарелку и говорит:

– Блин, с самых петухов на ногах, а еще не похмелился.

Это он так дал понять, что неуютно ему малость.

И действительно, вот блюдо железное с башенкой разлеглось посреди картошки, а ты тут с голым задом практически – как прадедушка супротив фашиста. Сорокапятка, она, конечно, сила, но и блюдо уж больно железное, да и фиг знает, чего там за бластер-шмайсер в башне и какой космический фашист за тем шмайсером притаился, сквозь прицел тебя оценивает.

– А у нас с собой было… – как бы вспомнил Варыхан, и руку за пазуху.

Но Будкин панические настроения мигом пресек.

– В бою пьяному сразу погибель. Не время сейчас, мужики.

И смело направил мотоблок с края поля в борозду. Подкатил к тарелке шагов на сто, заглушил мотор.

– Расчет! Орудие к бою!

Будто всегда командовал.

А куда ему, он и в армию-то не успел, да никто из его ровесников не успел, ни Шапа, ни Варыхан, не было уже армии.

Ни фига уже не было, какая на фиг армия, когда на всей планете деньги кончились.