Она посмотрела мне в глаза — своим Зрением, тем самым, что видело правду и ложь насквозь. Долго. Потом кивнула.

— Верю. Ты не врёшь. — Слабая улыбка. — Ты вообще редко врёшь нам. Не как со всеми.

— С вами незачем. — Я растрепал ей волосы и поднялся. — Вы — это то немногое, что я не собираюсь терять.

— Отморозок? — Эйра задумчиво смотрела в окно.

— Да, Ледышка?

— Если он попытается намекать на твою сестру и угрожать. Скажи, что ты выплатил свой долг и теперь свободен. Если он попытается надавить на сестру, то ответь ему: вы уверены, что мир — это незыблемое место? Скажи, что я попросила тебя познакомить сестру с моим братом, и она ему очень понравилась.

Воздух в комнате резко стал холоднее. Эйра сделала ход, который нельзя отыграть назад. Лян Чен, заинтересованный в Элис Кросс, — эта фраза полностью закрывала пространство для манёвра Кайзеру. С одной стороны, одного Кросса готовы выкупить Стальные Волки, с другой — сестрой интересуется Улыбающийся Мясник. А начнёшь проверять общежитие, то тут же наткнёшься на милого цинланского дедушку, который вежливо объяснит, что девушку трогать нельзя. Как говорится, шах и мат.

Со двора донёсся второй за вечер звук мотора — тяжёлый, ровный, дорогой. Фары полоснули по окну и замерли. Эйра глянула в телефон, поднялась.

— Вэй. — Она убрала аппарат. — Алиса, Дэмион, поехали. — У двери задержалась, обернулась ко мне. — Алекс, Дэмион. Кайзер — это ваша война, но я в ней на вашей стороне. Но помните: у меня своя свадьба на горизонте, и мне нужна с ней помощь.

— Мы вместе, Эйра, — ответил я. — И мы выберемся из этого дерьма вместе.

Она усмехнулась — коротко, почти тепло — и вышла. Я пошёл проводить их до выхода: не из вежливости, а потому что хотел своими глазами увидеть, как они садятся в машину и уезжают целыми. Привычка, въевшаяся за слишком многие жизни, в которых проводить и не дождаться было обычным делом.

Внизу, у тротуара, стояла тёмная бронированная машина. Дядя Вэй — высокий, в тёмном костюме, с квадратной челюстью — стоял у задней двери, придерживая её открытой. Элитный волкодав, телохранитель Эйры, человек, на котором печать смерти висела таким грузом, что его собственный счёт тел вряд ли уступал моему. Он считал, что Эйре не место среди отбросов школы сорок семь, — но это было про школу и про кровь Ченов, а не про меня лично. Меня он мерил иначе. Так, как один работник ножа меряет другого. Алиса и Дэмион скользнули в салон. Эйра задержалась, бросила мне последний взгляд и села следом.

Я уже повернулся уходить, когда Вэй заговорил.

— Тигр, однажды вкусивший человеческой крови, больше не чует запаха трав. — Голос ровный, негромкий, без угрозы и без насмешки. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах не было того снисхождения, с каким он глядел на школьную мелюзгу. Было другое — тяжёлое, ровное узнавание человека, который говорит о том, что знает на собственной шкуре. — Лес, что его вырастил, для него умолкает. Остаётся только голод. — Он помолчал. — Я вижу этого тигра в тебе, Алекс Доу. Сам такого ношу не первый десяток лет. Потому и говорю.

Я выдержал его взгляд. Не дрогнул, не отвёл глаза, не сделал вид, что не понял. С человеком, который видит мёртвых на твоих руках, играть в невинность бессмысленно — он читает по тому слою, где ложь не живёт.

— Ты видишь тигра, опьянённого кровью, и думаешь, что назвал меня правильно, — сказал я спокойно. — Но руки, что омыты кровью, всё так же могут поднять к небу рассвет. Зверь может пасть до демона — а демон может взойти в бессмертные; всё лишь в том, куда обращён его шаг. И убийца смеет вопрошать Небо — покуда в сердце его не угасло Дао. — Я чуть улыбнулся. — Я не бегу от тигра. Я иду с ним в душе, сквозь грозы, на самый верх.

Молчание затянулось на несколько мгновений. Вэй смотрел на меня долго. Он не ждал отпора — думал, мальчишка либо смолчит, либо ощерится, как ощериваются молодые, которым нечем крыть. А получил ответ, какой даёт не уличный волчонок, а тот, кто думал о крови на своих руках дольше и глубже, чем сам Вэй за все свои годы у ножа. Профессионал узнал в работе чужой почерк — и понял, что почерк этот чище и старше его собственного.

— Складно, — проговорил он наконец, и в голосе была не насмешка, а что-то близкое к уважению, тронутому опаской. — Слишком складно для того, кто только что вышел из своего первого разлома. — Он помолчал, разглядывая меня заново, будто пересчитывал то, что считал уже сосчитанным. — Дед госпожи говорит похоже. А он смотрел смерти в лицо, когда твои родители ещё не родились. — Он качнул головой. — Я не знаю, что ты такое, Алекс Доу. И это мне не нравится — я не люблю того, чего не могу взвесить. Но человека, который носит тигра и не врёт об этом, я уважать умею. Береги госпожу. Если ты тот, кем кажешься, — ты сможешь.

Он не сказал, благо это для меня или беда. Закрыл за Эйрой дверь, обошёл машину, сел за руль.

Бронированная туша мягко тронулась и ушла в темноту, а по моему телу расползалась невидимая плёнка доспеха духа, о котором я никогда не слышал от местных…

Дождь зарядил за три квартала до места. Мелкий, гадкий, из тех, что не льёт, а сочится за шиворот, пока не вымокнешь насквозь и сам того не заметишь. Хант шагу не прибавил. За двадцать лет под открытым небом разломов погода стала ему до лампочки — фон, да и только. А вот культя на сырость ныла исправно. Рука, которой не было уже много лет, болела лучше любого барометра. Наверное, правильно было бы поехать на машине, но перед неприятным разговором он всегда предпочитал пройтись ногами. Это позволяло привести мысли в порядок и подготовиться. Слишком давно он не выходил на связь и теперь решил снова выйти на свет.