А во-вторых, в 1945 году Джо Смит входил в состав частей, освобождавших заключённых в Дахау. То, что увидел там этот фермерский парень из северной части штата Нью-Йорк, преследовало его до конца жизни и заставило жить вдали от большинства людей. Тридцать товарных вагонов, набитых разлагающимися трупами. «Комната для снятия кожи», где недавно убитых узников аккуратно обдирали, чтобы делать «качественные абажуры». Декомпрессионная камера, где опыты о воздействии большой высоты сводили людей с ума и разрывали им лёгкие. И всё это делалось во имя народа, в том, что власти называли стремлением к более справедливому обществу. В Утопии справедливости никогда не бывает слишком много.

Она думала об этом месте как о доме на краю света — её мире.

Поначалу толстые каменные стены не дают продолжающемуся грохоту на Рингроке нарушить безмятежность дома.

Налив себе бокал хорошего каберне-совиньона, Кэти не сразу принимается готовить ужин. Вместо этого она уносит вино в оружейную.

Она насмехается над собой за то, что произносит слово оружейная. Разряженные, прислонённые в углу, стоят помповый дробовик двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью и AR-15, которую люди, ничего не понимающие в оружии, часто называют штурмовой винтовкой. Кроме того, она держит солидный запас патронов к каждому из стволов.

Но большую часть комнаты занимают большой чертёжный стол и регулируемый табурет, мольберт художника, шкафы с художественными материалами и кресло, в которое она порой опускается, чтобы вглядеться в незавершённую работу.

Помимо трёх смертных страхов — перед страшной болью, увечьем и смертью, — каждому нужна хотя бы ещё одна причина жить, дело, которое вдохновляет. С подростковых лет искусство было для Кэти одной из причин существовать. В её жизни на острове искусство стало единственным вдохновением.

В двадцать с небольшим у неё была цветущая карьера. В двадцать два ею занялась крупная галерея. Её картины продавались по всё более высокой цене.

Теперь она творит только для себя, потому что не творить — значит умереть внутри. Возвращаться на арт-рынок она не намерена. Готовых работ она уничтожает больше, чем оставляет. На стенах этого дома не висит ни одной.

Она пишет картины в знак протеста против абстрактного импрессионизма и всех бездушных школ модернизма и постмодернизма. Её фирменный стиль — гиперреализм, попытка схватить всё, что может схватить фотография, и куда больше: то, что разум знает о сцене, хотя сама сцена этого не показывает; то, что сердце чувствует по отношению к предмету перед ним; как прошлое живёт в настоящем и как будущее нависает — реальное, но ещё не явленное; что может значить любой миг на Земле, если он вообще что-то значит.

Теперь, с бокалом в руке, она стоит перед холстом на мольберте — работа в процессе. Четыре фута в ширину, три в высоту. Тема будничная: три витрины в торговом рядке из семи магазинчиков — маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Для любого взгляда, кроме взгляда Кэти, картина закончена — произведение фотореализма с глубиной тромплёя. Для неё сцена остаётся незавершённой; завтра начнётся настоящая работа.

Большинство художников сочли бы эту комнату неподходящей мастерской. Они бы настаивали на больших окнах, на хорошем северном свете.

Кэти не нужно ничего, кроме того, что у неё есть. В этой суженной жизни её устраивает писать при искусственном освещении. Иногда в последнее время лучше всего ей работается в окружении теней, когда нет света, кроме того, что она направляет на холст.

Вино едва не выплёскивается из бокала, когда её пугает далёкий взрыв, который, хоть и приглушённый, заставляет дребезжать оконные стёкла и поскрипывать потолочные балки.

Обычное любопытство, возможно подпитываемое затяжной паранойей из материковой жизни, заставляет Кэти интересоваться любым необычным движением на воде. В гостиной на маленьком столике у неё лежит мощный бинокль. Сейчас она хватает его, прежде чем выйти наружу. Открывая дверь, она ощущает, как по послеполуденному воздуху прокатывается второй приглушённый взрыв.

Она торопливо пересекает двор, останавливается у кромки обрыва над берегом и подносит бинокль к глазам. Гоночные катера с подвесными моторами отошли от места событий.

Кэти знает — не помнит — о вертолётах Корпуса морской пехоты США меньше, чем следовало бы. Машина, патрулирующая воду в нескольких сотнях ярдов от Рингрока, больше той пары, что недавно прочёсывала остров. Похоже, это что-то вроде Sea Horse или Sea Stallion. Как и первые два, он без опознавательных знаков, которые обязаны быть на любой военной технике. Немногим частным компаниям нужен винтокрыл с такой мощностью и грузоподъёмностью.

В отличие от меньших вертолётов этот занят буйным, бессмысленным для здешних мест и времени делом. Пока машина висит в воздухе, члены экипажа выталкивают с задней погрузочной рампы бочонок размером примерно вполовину нефтяной бочки. Пока предмет, пролетев футов сто, падает в воду и уходит под поверхность, тяжёлый вертолёт уже смещается дальше. Взрыв — приглушённый «вумп», однако такой силы, что ясно: сдетонировало всего на сажень-другую в глубине. Озёрная гладь вздувается, будто на поверхность прорывается левиафан. Вскипает белая пена. Мгновенный гейзер взмывает высоко и тут же оседает. Падает ещё одна глубинная бомба.