В этот момент дверь в особняке открывается. Выходит Катя и, застыв, смотрит на отца. Ветров тоже замирает, забыв и про гипс, и про дроны, про всё.

Катя делает шаг вперёд. Он — навстречу. Все молча глядят на них. Я отхожу в сторону, давая им пространство.

Катя подходит к отцу, смотрит на него снизу вверх. Уже открывает рот, чтобы сказать что-то… и вдруг разворачивается и уходит. Серьёзно. Идёт обратно в дом, не сказав ни слова.

Несколько минут ищу Катю по дому. Заглядываю в гостиную, на кухню, даже в библиотеку. Её нигде нет. Я уже начинаю подумывать, не вышла ли она на задний двор, когда до меня доходит: я ищу её по всему дому, а сам же её и поселил в бывшей гардеробной. Туда ещё не заглядывал.

Катя сидит на краю кровати, сжимает в руках фотографию, дышит так, словно вот-вот заплачет. На фото — её отец, Ветров, с нею маленькой на коленях. Оба смеются.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Я не знаю, — говорит она, не поднимая глаз. — Я вышла… и просто не смогла. Всё внутри перевернулось. Я не была готова.

— К чему?

Она молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

— Я… я ведь я не та, кого он помнит. Та Катя, которая уходила… А вернулась другая. Я не знаю, как тебе объяснить. Я даже не знаю, как и ему объяснить, что я теперь не та, кого он ждал.

Я на всякий случай снова проверяю её нити — мало ли, подмена, а я не заметил с первого раза. Но нет, всё чисто. Настоящая. Подростки. Их любимая фишка считать, что родители ждут от них какую-то версию, которую они сами придумали. А всё гораздо проще — отец хочет увидеть дочь. И точка. Не поймёт наверное, пока своих не заведёт.

— А может, он и не ждал ту Катю, — говорю я. — Может, он просто ждал тебя. Живую. Целую. Другую, но его.

Она поднимает на меня взгляд.

— Ты думаешь? — тихо спрашивает она.

— Я знаю, — говорю я. — Потому что если бы я ждал дочь, я бы не смотрел на то, какая она. Я был бы рад тому, что она здесь.

Она смотрит на фотографию, потом на меня. Молчит. Потом встаёт и идёт к двери, останавливается у порога.

— Я сейчас, — говорит она. — Подожди здесь.

— Жду, — отвечаю я.

Она уходит в ванную. Я остаюсь в коридоре, прислонившись к стене, слышу, льётся вода. Вспоминаю тот разговор на скамейке в Сокольниках, когда Ветров просил меня взять Катю к себе. Как смотрел в глаза и говорил: «Я отвечаю за воздух в этом секторе. Я рискнул, чтобы связаться с вами. Рискну и чтобы вытащить дочь. Не подведите». Тогда он вложил в это «не подведите» всё, что у него было. И я согласился, не до конца понимая, что беру на себя. Опекун из меня получился так себе, учитывая, что девчонка угодила даже не в плен к каким-нибудь орловцам, а на хрен в другой мир, в Серую Зону, ещё и пробыла там тучу времени. Не могу сказать, что сдержал обещание идеально. Но по факту сдержал — она жива, и она здесь. И сейчас они встретятся снова.

Катя долго умывается, потом становится тихо, потом снова кран на полную мощность. Я не тороплю её.

Через несколько минут она выходит. Волосы влажные, лицо чистое, ссадина на щеке теперь заметна только если присмотреться — чем-то замазала. Её нити становятся ровнее — взяла себя в руки.

— Всё? — спрашиваю я.

— Всё, — отвечает она.

Вместе выходим. Воронцов, Новиков, Шереметев и Ветров так стоят у машин. Воронцов показывает на фасад особняка Мещерской, что-то комментирует, Новиков кивает.

— Неплохо сохранился, — говорит Шереметев, щурясь на лепнину.

— Да там может крышу давно пробили, отсюда ж не видно, — отвечает Воронцов, — но в целом — да, впечатляет. Особенно если вспомнить, что творится на соседних улицах.

— Главное, чтобы внутри было тепло, — кашляет Новиков, кутаясь в пальто. — Я уже начинаю мерзнуть.

Ветров стоит чуть поодаль, не участвуя в беседе. Только смотрит в нашу сторону, и я понимаю, что он ждёт не совещания.

Подходим к ним. Что ж, Катя в самом деле совсем не выглядит так, будто только что вывалилась из Серой Зоны, а перед тем неделями пряталась по подвалам. Я не обратил внимания, а она ведь нацепила ту же толстовку, что и в тот день, когда Ветров передавал мне её. Волосы ещё влажные, холодно смотреть на неё, но ей явно пофиг. Только смотрит на отца, задержав дыхание, будто хочет запомнить каждую секунду этой встречи.

— Катя, — говорю я тихо.

Она делает шаг вперёд. Ветров срывается с места и идёт к ней, двигая руками так, будто и гипса никакого нет. Дочь бежит к отцу, они встречаются посреди двора, обнимаются так, будто их разлучали годы.

Слышу, как Воронцов бормочет что-то вроде «Ну надо же».

Наконец Ветров отпускает Катю, проводит рукой по её волосам, потом поворачивается ко мне.

— Спасибо, Артём, — говорит он.

— Это не я, — отвечаю я. — Она сама.

Остальные аристократы уже начинают переминаться с ноги на ногу.