Старушка тихо спрашивает:

— Вы уверены? Есть гарантии?

— Да. — отвечаю я. — По крайней мере, мы попробуем.

Она слабо улыбается. Я помогаю ей встать, а сам думаю: если бы я давал гарантии, я бы работал в страховой компании. А здесь я лишь пытаюсь вытащить людей из подвала.

Но это ломает лёд. Остальные начинают шевелиться: поднимаются, берут детей, собирают вещи. Кто-то плачет, кто-то молчит, но они идут. Я слышу, как кто-то шепчет «Спасибо».

Организую погрузку. Люди подходят к автобусу, и я сам проверяю каждого. Автобус, к слову, рассчитан мест на двадцать, но мы умудряемся впихнуть туда всех — старушки на коленях у женщин, дети на руках, кто-то стоит в проходе, прижавшись друг к другу так, что есть вопросы — а выдержит ли подвеска? Этот же вопрос в глазах Скорбенко, который смотрит на всё это, но молчит.

Замечаю двоих — они не идут к автобусу, а пытаются вести толпу в другую сторону, к разрушенному крылу школы. Само собой, их нити фиолетовые. Подменённые.

— Гром, — говорю я тихо.

Гром, в отличие от меня, не смотрит нити, он их вообще не видит, а сейчас он просто доверяет мне. Я киваю на подменённых. Два выстрела — и они рассыпаются в чёрный песок.

Люди начинают кричать. Я кричу громче, перекрывая их голоса:

— Это враги, мы их убрали! Давай, загружайтесь! Быстрее, у нас нет времени!

Надеюсь, они всё же не сочтут нас врагами, а то начнётся тут, не приведи стрелять в своих. У нас и так патронов мало, а тут ещё и объяснять, что мы хорошие.

Одна из старушек, поднимаясь в автобус, спотыкается и чуть не падает. Я успеваю подхватить её. Она необычайно лёгкая, помогаю ей забраться, заношу практически на руках.

— Спасибо, сынок, — кряхтит бабуля.

— Не за что, — отвечаю я. — Я всё равно планировал сделать зарядку сегодня. Так что считайте, что я совместил полезное с приятным.

Маленькая девочка, лет пяти, отказывается идти без своей куклы — плачет, упирается. Что делать, иду искать куклу. Повезло, минут пяти хватает, чтобы найти эту куклу на входе в подвал среди обломков — кукла цела, грязная только донельзя. Девочка хватает её и бежит к автобусу, крепко прижимая к себе.

Гром ворчит что-то вроде «Мы не в детском саду».

— Но и не в армии, Гром, — пожимаю плечами. — Их глазами, мы все так вовсе в полном аду. А ведь нужно быть человеком, даже когда вокруг ад. Иначе чем мы отличаемся от этих? И если кукла помогает ей не бояться — пусть кукла будет при ней. Без неё она будет плакать, а детский плач это такое себе. Да и тварей лишних привлечёт. Так что мы не просто спасаем куклу — мы спасаем себя от лишних проблем.

Гром вздыхает, смотрит на девочку, потом на меня.

— Ты это только что придумал, — говорит он.

— Работает же, — отвечаю я.

Все уже внутри, автобус забит под завязку. Я с остальными стою проходе, между сиденьями. Гром рядом со мной, потому что вперёд уже не пробиться из-за толпы. Скорбенко за рулём один в кабине.

Леонид, сидящий на заднем сиденье, закрывает глаза, его нити на мгновение темнеют — он включает маскировку, накрывая автобус. Скорбенко давит на газ, и мы с натугой, с противным скрежетом откуда-то из-под автобуса выползаем к выезду на дорогу. Автобус проседает на рессорах так, что кажется, сейчас колёса коснутся арок.

На выезде дорогу перегораживает горящий автомобиль. Которого, конечно, же здесь не было, когда мы въезжали. И он стоит поперёк так, что объехать невозможно: это выезд со двора, слева и справа жилые дома.

Ну вот, дождались. Орлов в деле.

Мы с Громом выскакиваем из автобуса. Несколько человек выходят за нами — поглазеть, очевидно. Прям уверены, что никто не начнёт стрелять.

А поглазеть есть на что — машина горит знатно: пламя бьёт из-под капота, из салона валит чёрный дым, стёкол нет, резина на колёсах плавится. Я ставлю «Сферу» между собой и раскалённым металлом, чтобы защитить руки от жара. Упираемся, начинаем толкать. Тачка — обычный седан, поэтому, хоть и тяжко, но всё же толкаем. Жар тем не менее пробивается через барьер, чувствую его и руками, и лицом. Машина медленно сдвигается, кряхтим, пыхтим, но отталкиваем её в сторону. Повезло, что колёса не расплавились окончательно — иначе бы хрен там.

Я отрываю руки от машины и смотрю на них, по ощущениям там должен быть ожог и не один. Но ожогов нет, зато в пальцах лёгкий тремор. Для меня как для Арателя это непривычная и даже несколько унизительная реакция, но для Артема, который только что толкал раскалённый седан, думаю вписывается в здешние нормы.

— Всё нормально? — спрашивает Гром.

— Да. Просто мне кажется, что я только что держал в руках горячую сковороду. Только без яичницы.

Выезжаем из двора, пробираемся обратно тем же маршрутом. Улицы сменяют одна другую — все пустые, горелые, заставленные битыми машинами. Мне чуток не по себе — ловушка с горящей машиной как-то мелко для Орлова, и мы слишком долго едем без препятствий.

Скорбенко сбавляет скорость, там впереди должен быть перекрёсток. Я слышу, как он тихо выдыхает сквозь зубы. Толпа впереди начинает шевелиться. Кто-то из впереди стоящих вскрикивает. Кто-то шепчет: «Там люди… и твари…» Другой голос: «Они перекрыли дорогу!» Ропот перерастает в гул.

С моей позиции едва ли что-то видно за спинами пассажиров, но по обрывкам фраз понимаю: баррикада, люди с оружием, рядом с ними твари. Чувствую, как автобус снова набирает скорость.

Гром поворачивается ко мне, смотрит непонимающе.