— Полные сил мужи, бывало, уходили из этого места в слезах, а ты им не чета.

Елена хотела, было, ответить «я постараюсь», но осеклась, поняв, что такой ответ здесь неприемлем. В этом зале не старались. Здесь делали. Или уходили в слезах.

— Да, — лаконично сказала она.

— Ты ведь знаешь, что по священным традициям цеховых судебников я могу забить ученика до смерти. И затем, чтобы избежать наказания, достаточно лишь поклясться, что это вышло случайно, против умысла.

— Да.

— Смелая. Или бесконечно глупая. Думаю, второе, — хмыкнул Чертежник. — И ты, надеюсь, не думаешь, что я стану учить тебя бесплатно? — прищурился мастер.

На самом деле женщина такую надежду лелеяла, но теперь с ней пришлось распрощаться. Как и с предполагаемым образом старого мудрого «гриззледа», преисполненного внешней сердитости, однако доброго в глубине сердца своего.

— Добл в месяц, — выставил ценник Фигуэредо, приняв молчание визави за согласие.

Елена засопела, окончательно выбитая из равновесия. Добл это островной аналог «хорошего» золотого мерка, который в свою очередь равноценен шестнадцати серебряным копам. Но добл ценится выше, потому что Остров чеканит хорошую монету, лучше основательно полегчавших континентальных монет. Это уже семнадцать-восемнадцать, а то и все двадцать коп. Месячная плата хорошего — не лучшего, но хорошего — пехотинца без стальной брони, но с оружием.

В кошеле на поясе у Елены звенело серебра — полукоп и умеренно «худых» королевских тынф — примерно на полтора мерка, остатки «выходного пособия», врученного Сантели. Городских цен женщина еще не знала, но уже явственно поняла, что финансовая пропасть внезапно разверзлась у самых подошв. А ботинки, к слову, протерлись уже до второго слоя козлиной кожи и настоятельно требовали починки.

— Добл в месяц, — кивнула она.

— Как пожелаешь, — еще шире оскалился фехтмейстер. Вернул кинжал хозяйке и неожиданно приказал совершенно иным тоном, с категоричной, непреклонной требовательностью. — На колени!

«Вот это повороты!»

Ноги у Елены-Вэндеры подломились будто сами собой, коленные чашечки больно стукнулись о каменный пол. Фигуэредо поднял руки вверх и вперед, накрывая женщину рваной тенью, как гигантская летучая мышь.

— Пантократор свидетель, пред образом Отца Мечей и Первого Учителя я беру тебя в ученицы. Пока сможешь платить за обучение, я открою тебе секреты клинка — длинного и короткого, изогнутого и прямого, а также поведаю о тайнах копья и властелина оружия — кинжала. Если мое знание окажется не подвластно твоему разуму и телу, я изгоню тебя. Если укрепишься в Искусстве, я назову тебя подмастерьем и позволю открыто назваться моей ученицей.

Фигуэредо помолчал и добавил уже совсем другим тоном, будто исполнил навязший в зубах ритуал и опять вернулся к себе прежнему:

— А мастером тебе все равно не стать никогда, так что и говорить об этом нет нужды. Но… — безобразная улыбка стала еще шире, превратившись в злой оскал. — Постижение Высокого Искусства трудно само по себе. Даже для того, кто родился бойцом. А для тебя оно станет наукой боли. Если ты готова, приходи завтра, после полуденного колокола. Кстати, не забудь первый добл, плату я беру вперед. А звать я тебя стану…

— Меня зовут… — хотела было напомнить Елена.

— Кому это нужно? — с великолепным безразличием отмахнулся Фигуэредо. — До той поры, когда я сам назову тебя подмастерьем, достойным настоящего клинка, ты ничто, ты хуже свиньи или овцы. Потому что свинья приносит пользу, ты же долгие месяцы будешь только отнимать мое время.

«И приносить тебе доблы, сушеный урод, на которые ты хоть пожрешь по-людски» — подумала Елена, однако оставила эту мысль при себе.

— Я буду звать тебя Бродяжкой, потому что большего ты недостойна. А теперь прочь с глаз моих и не вздумай осквернить это место своей беспомощностью до полуденного колокола. Прочь!

Считается, что на виселице умирают неприятно, зато быстро. Что ж, бывает и так, однако не всегда. Веревка, узел, телосложение, мастерство палача, наконец — все имеет значение.

Этот висельник задыхался долго, неистово колотя пятками по фигурной бронзовой решетке. Флесса смотрела мимо казнимого, на гавань Малэрсида. Ветер с востока подгонял торговые суда, глубоко осевшие под тяжестью грузов, помогал выйти в открытый океан. Осень… последние недели хорошего ветра и спокойных волн. Время спешить, закрывая годовую торговлю и подводя баланс. Кто слишком торопится и свернет операции раньше срока — потеряет прибыль. Кто задержится — рискует попасть в бури. Под яркими, но уже холодными лучами солнца синяя гладь Великой Гавани искрилась сапфировой пылью. А Привратный остров с блестящей иглой маяка смотрелся подобно изысканной солонке из золота.

Второй визитер, наоборот, с живым интересом созерцал агонию. Судя по выражению неприятной, почти квадратной физиономии, подобные зрелища были ему не впервой и вызывали только живой интерес знатока. Флесса, которая по приказу чтимого отца завязала с модой рутьеров, свысока глянула на одежду гостя, который был одет как раз по-военному. Стеганая куртка с чрезмерно расширенными плечами и множеством серебряных гвоздиков, имитирующих стальной подбой бригантины. Узкие обтягивающие чулки тонкого сукна. Жесткие сапоги с расширенными носами, похожими на весло. Наемник. Не рыцарь — тот надел бы остроносые туфли, имитирующие стальной ботинок для конного боя. Не вооружен, хотя пояс при нем и с характерной потертостью там, где постоянно подвешена перевязь. За правым плечом наемника молчаливой статуей высился гвардеец из личной охраны правителя Малэрсида.