Я сидела рядом с Лисом.

–  Дедушка!
– шепнула я ему.
– Мне страшно!

–  Не следует бояться того, что в природе вещей… - тоже шепотом ответил он мне.

Должно быть, после этого я задремала и проснулась только оттого, что вокруг меня женщины выли и били себя в грудь, как это они делали, когда умерла моя мать. Все кругом переменилось, пока я спала. Костер погас, кресло Царя опустело, дверь опочивальни наконец закрыли, и оттуда уже не раздавались ужасные крики и стоны. Видимо, пока я спала, совершили жертвоприношение, потому что на полу была кровь, а Жрец Унгит деловито обтирал свой священный нож. Я была сама не своя после тяжелого сна, и мне почему-то пришло в голову пойти и навестить Царицу. Но не успела я дойти до двери, как меня настиг и остановил Лис.

–  Доченька!
– прошептал он.
– Не надо, я прошу тебя. Ты сошла с ума. Ведь Царь…

В это время дверь распахнулась и на пороге показался мой отец. Лицо его ужаснуло меня, оно было бледным от дикой ярости. Я хорошо знала, что, когда лицо Царя краснеет от гнева, он может кричать и топать ногами, но ничего страшного не последует. Но если от гнева он становился бледным, кому-то это могло стоить жизни.

–  Вина!
– сказал он тихим голосом, что тоже было дурным знаком. Перепуганные рабы вытолкнули вперед мальчика-слугу, любимца моего отца. Отрок, одетый в роскошное платье (мой отец одевал слуг весьма богато), был, пожалуй, даже бледнее своего господина и повелителя. Он схватил кувшин вина и царскую чашу и устремился с ними к моему отцу, но поскользнулся в луже крови, зашатался и выронил из рук свою ношу. Быстрее молнии Царь выхватил из ножен короткий клинок и вонзил его под ребра неловкому слуге. Мальчик рухнул в лужу вина и крови, в предсмертных судорогах толкнул кувшин, и тот с грохотом покатился по неровному полу. (Никогда до этого я не замечала, что пол в нашем дворце так плохо вымощен; став царицей, я немедленно повелела вымостить его заново.

На мгновение мой отец уставился на окровавленный клинок; взгляд его казался удивленным. Потом он тихо подошел к Жрецу Унгит и вкрадчиво спросил:

–  Что ты теперь попросишь у меня для своей богини? Пусть она лучше вернет мне то, что у меня забрала. Или, может, ты мне заплатишь за весь мой добрый скот?

Затем, помолчав, он добавил:

–  Скажи мне, прорицатель, что ты будешь делать, если я повелю раскрошить твою Унгит молотом в порошок, а наковальней сделаю твое тело?

Но Жрец оставался бесстрастно-спокойным - казалось, он совсем не боится Царя.

–  Унгит слышит тебя, повелитель, даже сейчас, - сказал он.
– Унгит ничего незабывает. Ты уже сказал довольно для того, чтобы проклятие легло на весь твой род.

–  Мой род?
– переспросил Царь. Он не повысил при этом голоса, но видно было, что его всего трясет от гнева.
– Ты говоришь о моем роде?

В этот миг краем глаза он заметил лежавший на полу труп мальчика.

–  Кто сделал это?
– спросил он, оборачиваясь к нам. Разглядев в толпе меня и Лиса, он не выдержал и наконец заорал голосом таким громким, что, казалось, крыша вот-вот рухнет на наши головы.

–  Девки, девки, девки!
– рычал он.
– Мало мне их, так боги послали еще одну!Будет ли этому конец, я спрашиваю? Неужели бабьих душ на небе как дождевой воды?Ты… ты… ты… я… - и, задыхаясь от ярости, он схватил меня за волосы и рванул так, что я отлетела в другой конец залы и там упала. Я не заплакала: бывают такие мгновения, когда даже ребенок понимает, что лучше не подавать голоса. Когда я очнулась, я увидела, что мой отец уже вцепился в горло Лису и трясет изо всех сил бедного грека.

–  Старый мошенник!
– кричал отец.
– Сколько времени ты жрал мой хлеб, атолку от тебя меньше, чем от собаки! Завтра же отправишься на рудники, бездельник! Неделю протянешь - и то польза!

Никто не проронил ни слова. Тогда Царь в гневе воздел руки к небу, страшно затопал ногами и заорал еще громче прежнего:

–  Да что вы на меня все уставились, подлые рожи! У меня от вас на душе тошно!Прочь отсюда! Вон! Чтобы ни одного не видел.

Мы выбежали из залы, толкаясь и падая в дверях.

Я и Лис выскользнули через маленькую калитку, выходившую на огород, и оказались снаружи. Уже светало, накрапывал мелкий дождик.

–  Дедушка, - сказала я, всхлипывая, - бежим! Прямо сейчас, пока они не при шли за тобой!

Старик покачал головой.

–  Я слишком стар, - сказал он.
– Далеко мне не убежать. А что делает наш Царь с беглыми рабами - не мне тебе объяснять.

–  Но они отправят тебя на рудники! Бежим, я убегу вместе с тобой. Если нас поймают, я скажу, что я тебя подговорила. Стоит нам оказаться там, и они нас уже не догонят!

С этими словами я показала на кряжистую вершину Седой горы, темневшую в тусклом свете дождливой зари.

–  Не говори ерунды, доченька, - ответил учитель и погладил меня по головке, как маленькую.
– Они подумают, что я украл тебя, чтобы продать в рабство. Нет, если уж бежать, так в такую страну, где им меня не поймать. Ты должна мне помочь.Послушай, у реки растет трава с красными пятнышками на стебле. Мне нужен ее корень.

–  Это яд?

–  Разумеется. Ах, дитя, да не плачь ты так! Разве я не говорил тебе, что человеквправе расстаться с жизнью при определенных обстоятельствах? Разве я не объяснял тебе, что это не противоречит природе вещей? Мы должны смотреть на нашу жизнь как на…