Всякий покой и радость кончались с появлениея Редивали. А затем последовали новые удары судьбы, которые окончательно погубили наше счастье. В тот год, когда я пыталась задушить Редиваль, случился неурожай. В тот же самый годды сватался и везде получил отказ. Мир сильно изменился, и союз с Кафадом превратился в петлю, готовую затянуться у нас на шее. Боги не благоволили Глому,

Тогда же случилось еще одно происшествие, доставившее мне немало волнений. Лис и я сидели в тени грушевых деревьев и занимались философией. Психея гуляла рядом на опушке царского сада и весело распевала. Редиваль шла за ней следом. Краем глаза я следила за ними и поэтому слушала Лиса вполуха. Затем мне показалось, что Редиваль и Психея говорят с кем-то на краю сада. Через некоторое время сестры вернулись к нам.

Редиваль, фыркая от негодования, упала на колени перед Психеей и принялась посыпать свою голову песком.

–  Почему вы не падаете ниц перед богиней?
– с насмешкой сказала она, посмотрев в нашу сторону.

–  Что это тебе в голову пришло, сестрица?
– спросила я нехотя, потому что не ожидала услышать ничего хорошего в ответ.

–  Разве ты не знаешь, что теперь ты - сестра богини?

–  О чем это она, Истра?
– спросила я. (С тех пор как Редиваль проводила все время вместе с нами, я никогда не называла девочку вслух Психеей.)

–  Ну, что же ты молчишь, божественная сестрица?
– сказала Редиваль.
– Я знаю, что ты никогда не лжешь, так что тебе стоит сказать правду! Расскажи, как тебе воздали божеские почести!

–  Это неправда, - сказала Психея.
– Просто женщина с ребенком подошла ко мне и попросила, чтобы я ее поцеловала.

–  Да, но почему?
– настойчиво переспросила Редиваль.

–  Потому что… потому что тогда ее ребеночек станет красивым - так она сказала.

–  Таким же красивым, как ты, - вот как она сказала. Не забудь это прибавить.

–  И что ты сделала, Истра?
– спросила я.

–  Поцеловала ее. Она хорошая женщина. Она мне понравилась.

–  И не забудь прибавить, что после этого она возложила тебе на голову миртовую ветвь, пала перед тобою ниц и посыпала свою голову пылью, - вставила Редиваль.

–  Случалось ли такое раньше, Истра?
– строго спросила я.

–  Да, несколько раз.

–  Сколько?

–  Я не помню.

–  Дважды?

–  Нет, чаще…

–  Раз десять?

–  Нет, еще чаще. Я не знаю. Не могу вспомнить. Почему ты смотришь на меня так? Разве я сделала что-то дурное?

–  Это опасно, это очень опасно!
– сказала я.
– Боги ревнивы. Они не терпяткогда…

–  Доченька, ну что ты такое говоришь?
– перебил меня Лис.
– Божественнойприроде не присуща ревность. Боги, какими вы их себе представляете, это только вымысел и сказки поэтов. Мы говорили об этом тысячу раз!

–  Ох-о-хо!
– зевнула Редиваль, лежа на спине и задрыгав ногами в воздухе, та что можно было рассмотреть все ее прелести (она делала это для того, чтобы смутить Лиса, потому что старик был очень застенчив).
– Ох-о-хо, сестрица богини и служанка раба! Откуда ты знаешь, кто будет наследницей в Гломе? Посмотрим, что думает Унгит насчет нашей божественной сестрицы!

–  Кто может знать, что думает Унгит, - тихо сказал грек.

Редиваль устала кататься на спине. Она легла лицом в траву и тихо сказала, глядя снизу вверх на грека:

–  Зато очень нетрудно узнать, что думает насчет этого Жрец Унгит. Может, мне стоит сходить и спросить?

Непреодолимый страх перед Жрецом снова проснулся в моем сердце и соединил со страхом за наше будущее.

–  Сестрица!
– сказала Редиваль, обращаясь ко мне.
– Отдай мне бусы из голу бых камней, те самые, которые тебе подарила наша мать.

–  Я отдам их тебе, как только мы вернемся домой, - сказала я.

–  А ты, раб, - продолжала Редиваль, глядя на Лиса, - научись вести себя с царевной. И почаще советуй отцу выдать меня замуж за какого-нибудь царя. Да не за любого, а за молодого, красивого жеребца с широкими плечами и густой золотистой бородой. Ты ведь вертишь моим отцом как хочешь, когда он запирается с тобой в Столбовой зале. Ни для кого не секрет, кто из вас двоих на самом деле царь Гломский!

На следующий год в стране случился бунт. Поводом к нему послужило увечье, которое мой отец нанес Тарину. Юноша сам по себе был такого незнатного рода, что даже не совсем понятно, как он умудрился попасть ко двору, но у его отца были дела с людьми более знатными, и ему удалось подговорить на бунт девять князей из северо-западных земель. Мой отец сам возглавил войска (надо сказать, что, когда я увидела его в полном боевом облачении верхом на его любимом коне, мое сердце зажглось до тех пор неизвестной мне дочерней любовью) и одержал победу. Обе армии понесли огромные потери - большие, чем наша страна могла себе позволить, - и победа эта никого не порадовала. Наше положение стало еще более шатким.

На этот год снова был неурожай и появились первые признаки лихорадки. Осенью Лис подхватил ее и чуть не умер. Я не могла ухаживать за учителем, потому что, как только он слег, отец сказал мне:

–  Ну вот, девочка, ты уже умеешь читать, писать и болтать по-гречески. У меня есть для тебя работа: ты будешь вместо Лиса.

И после этого разговора я почти переселилась в Столбовую залу, потому что работы для меня в те дни выдалось очень много. Хотя я была вне себя от страха за жизнь Лиса, я не могла не заметить, что помогать отцу оказалось не столь уж неприятно. На время он даже перестал меня ненавидеть. В конце концов он стал говорить со мной если не с любовью, то с уважением: так, как мужчина мог бы говорить с мужчиной. Я наконец поняла, в каком отчаянном положении мы оказались. Ни один из соседних домов божественной крови (а только с такими наша семья могла сочетаться законным браком) не отдавал дочерей в жены моему отцу и не хотел просватать его дочерей за своих царевичей. Наши собственные князья шептались о том, кто займет Гломский трон после отца. Со всех сторон нам грозили войной, а у нас не было сил, чтобы противостоять этим угрозам.