— Аваллак’х, ты шутишь?

— Нет, — прошептал он, едва сдерживая ухмылку. Взяв Цири за руку, прижал ее ладонь к своей груди. — Это перёд… А это низ переда. А если использовать все это по назначению, ты выйдет…

— …Предназначение, — выдохнула Цири, сжимая руку.

— В данный момент Предназначению весьма тесно.

— Ну так и освободи его.

Потянув за завязки, Аваллак’х приспустил штаны. Притянул Цири ближе к себе. Со стола на пол посыпались стопки бумаг и, шмякнувшись о каменную плитку, разбилась чернильница. Ни эльф, ни Цири не обратили на это внимания.

— Аваллак’х, я хотела тебе сказать, пока не поздно…

— Быстрее, а то еще чуть-чуть и будет поздно.

— Все, с кем я пыталась исполнить… Предназначение, они все… как бы умерли.

— Мне столько лет, что уже все равно.

Медленно, осторожно он подался вперед. Зашипев, Цири подавила желание свести ноги обратно.

— Больно…

— Меч Предназначения, чего ты ожидала?

— Это ты всех dh’oine вот так режешь?

— Нет, не всех. Только тебя. Мне прекратить?

— Нет, просто управляйся с «мечом» осторожно.

Небрежно столкнув со стола очередную мешающую ему кипу бумаг, Аваллак’х склонился над Цири. Прикусив мочку его уха, она сжала ноги крепче. Целуя шею ведьмачки, эльф нежно поглаживал ладонями ее бедра, пока хватка ее снова не ослабла. Закрыв Цири рот поцелуем, чтобы заглушить ее стоны и хоть как-то контролировать свои действия, Аваллак’х возобновил фрикции, постепенно наращивая амплитуду и темп. Цири судорожно схватила его за бедра, понуждая его входить глубже; откинула голову, застонав громче прежнего. Сообразив, что сдерживаться он больше не сможет, да и Цири было уже все равно, Аваллак’х позволил себе на минуту-другую забыть, что раньше ведьмачка не знала мужчины. Как и не знала своего Предназначения.

Последним со стола полетело массивное малахитовое пресс папье, выполненное в виде плывущего по спокойной воде лебедя. При падении у лебедя откололось крыло и переломилась тонкая шея.

Вжавшись в Цири бедрами, оперевшись на локти, Аваллак’х нежно и обстоятельно целовал ведьмачку в губы. Постепенно и его, и ее дыхание выровнялось, но размыкать объятия любовники не спешили.

— Страшная, оказывается, вещь — Передниз-значение, — хихикнула она.

— Неумолимое, — прошептал знающий. — И накрывает с головой.

— И… что теперь?

— Ничего ужасного. На самом деле, я бы провел над тобой еще пару экспериментов, но уже не здесь. Есть места более удобные. Если ты не против.

Усмехнувшись, Цири уткнулась носом ему в грудь.

— От тебя спиртом несет, — внезапно нахмурилась. — Кстати, а если вдруг Ауберон передумает и решит снова попробовать?

— Боюсь, это невозможно. Тот, кто попадает в мою лабораторию, выходит из нее только тогда, когда я скажу. Нельзя же эксперимент на самом интересном месте приостанавливать.

— А сколько он еще будет длиться?

— Хм, дай подумать… Вообще-то я достаточно типичный Elle, и никогда не спешу.

========== Цена Свободы ==========

Скрипнув покосившейся дверью, Филька высунул нос из хаты. Снаружи холод собачий и скрипучий февральский мороз. Из-за жидких облаков одним бочком выглянуло солнце, яркое, но ни в какую не желавшее прогревать воздух. Слежавшийся снег плотной коркой облеплял промерзшую до основания землю. Картина была почти идиллическая, застывшая, словно скованный льдом родник.

Накинув на плечи потертый тулуп и натянув на ноги валенки, Филька вывалился из хаты. Примостился на завалинке, втянул крупным красным носом стылый воздух. Хорошо-то как.

Филька любил зиму и любил мороз. Не любил Темерию, Велен и родную деревню Стойники. Не любил за мрачность, серость и болотины. За редкое солнце. За притаившихся в каждой омути чудилищ. За плохие дороги, а местами их полное отсутствие. За тоску.

Но зимой все было по-другому. Спасаясь от трескучего мороза, чудилища прятались в норах и расщелинах, а тяжелый болотный смрад и всякий кусачий гнус исчезали, как тени в полдень.

А еще зимой в Стойниках было совершенно нечего делать. Копать нельзя, пахать никак, сеять — тоже. Ну разве только разумное, доброе, вечное. Филька, правда, таких понятий отродясь не знавал. Ему это было и не нужно. Зато у него была своя изба, толстозадая женка Маришка и неизменная каша с репой на обед и ужин. Иногда, разнообразия ради, кашу заменяла печеная картошка, до этого слегка подмерзшая и подвергшаяся процессам, плохо совместимым с процессами, протекающими в Филькином организме. Из-за этого, от картошки оной то есть, у Фильки иногда случался понос. Но понос, думал Филька, в конце концов не запор: как-нибудь да пронесет.