— Допрашиваем? — спрашивает он.

— Бесполезно, — отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. — Смотри.

Подменённый начинает рассыпаться — сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело — в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.

— Твою мать, — говорит он. — Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.

— Когда я проверял их вчера, они были людьми, — поправляю я. — Сегодня — уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.

Один из ополченцев — тот таксист в футболке — от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:

— Держи крепче, солдат.

У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми — испуг сменяется облегчением.

— Следующий раз, — говорю я, глядя ему в глаза, — не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.

Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.

Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали — проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.

Всё проверили — углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.

В углу подвала лежит старый ржавый топор — он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:

— Ты же маг. Зачем тебе топор?

— На всякий случай, — поясняю я, взвешивая его в руке. — Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся — в особняке становится холодно.

Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.

Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.

— Ешьте, — командует она. — Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет — воевать не сможете.

Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд — я не люблю сладкое, она это знает, но почему-то решила, или прочитала где-то, что это поднимает тонус. Благодарю её за заботу. Она отводит глаза.

— Ты не обидишься, если я не съем? — спрашиваю я.

— Обижусь, — отвечает она, не глядя. — Я знаю, что ты устал, но мёд — это энергия. Ешь.

Я ем. Мёд во рту одновременно с супом, сочетание весьма странное на вкус, но приправленное заботой — получается очень даже.

Ополченец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с грязным рюкзаком, порванным в нескольких местах:

— Командир Серпов, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там продуктовый, ну, частный, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая, вот, в жестяной банке.

Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет — твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но при желании и обороняться.

— Рисковал, — говорю я. — Но молодец. Садись, поешь.

Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.

И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю — пробились из соседнего района. Осматриваю каждого — все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них — дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.

— Разместите их в… где найдётся место, — приказываю я. — Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.

Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:

— Вы командир? — спрашивает она. — Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.

Она показывает фото — мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.