Катя начинает всхлипывать.

— Где остальные? — спрашиваю я.

Павел качает головой, не поднимая глаз.

— Не знаю. Мы бежали… просто бежали… А они ушли ниже… когда пол провалился, — шепчет он.

В том месте, где только что был портал, плавают в воздухе мелкие искры и тоже гаснут одна за одной. Краг напрягается, проводит каменными пальцами перед собой, рисует руками фигуры — пытается открыть разлом заново. Гром тоже трогает воздух, словно проверяя, не осталось ли там щели.

— Это всё? — спрашивает он разочарованно.

Краг отвечает глухо:

— Шов закрылся. Я не открою его ещё раз так быстро. И там, куда ушли остальные… там глубже. Туда… ещё труднее пробиться.

Он опускает голову, его каменные плечи тоже опускаются. Портал закрыт. Остальные не вышли.

Мы укладываем Павла и Катю в небольшой комнате на первом этаже — бывшей гардеробной, где раньше висели шубы Мещерской. Теперь на крючках висит только пыль. Но нам в последнее время как-то не до уборки, да и что нам эта пыль, нам бы привести в порядок двух человек, которые только что вывалились из Серой Зоны.

Комната насквозь пропахла старой одеждой и — как ни странно — духами, которые, видимо, уже наглухо въелись тут в стены. «Красная Москва», насколько мне позволяют судить мои ничтожные познания в здешнем парфюме. И всё это смешивается с повсеместной гарью так, что результат тянет на новый вид химического оружия. Света здесь, конечно, маловато — тут одна единственная лампа, и та мигает, но с более комфортными помещениями здесь давно туго, ибо народу в особняке — сесть некуда.

Павел сидит на краю кровати — старой, с продавленным матрасом, который, судя по виду, помнит ещё самых древних предков Мещерской, — и шипит сквозь зубы. У него вывих плеча, и я, зажав его плечо коленом, с силой вправляю сустав обратно. Слышу хруст, он стискивает зубы, но крик сдерживает. Только сжимает кулак и выдыхает с шумом.

— Дыши, — говорю я, не отпуская его плечо. — В Серой Зоне ты выжил, не пропадешь и от моих навыков врачевания. Я, конечно, не Шестаков, но что-то могу. Главное — не дёргайся.

Он выдавливает улыбку, но она выходит кривой — так пытаются улыбнуться люди сквозь зубную боль.

— Ты бы попробовал, — бормочет он. — На моем месте.

— Я пробовал, — говорю я. — Чего я только не пробовал. Но есть разница — как правило, у меня в любой ситуации тупо нет времени жалеть себя. Если хочешь, расскажу пару историй, пока будешь лежать с компрессом. Это отвлечёт тебя.

Он хмыкает, его нити становятся чуть светлее. Хороший знак. Значит, ему сейчас куда лучше, чем он выглядит.

Катя сидит рядом. Я уже осмотрел её — всё в порядке, максимум ссадины и синяки. Она пристально разглядывает свои руки, смотрит на них как на чужие. На запястье — глубокая царапина, уже подсохшая, но грязная. Я протягиваю Кате влажную салфетку, и она начинает тереть кожу так, будто пытается стереть с себя саму Серую Зону.

— Не надо так, — притормаживаю её. — Ты уже здесь. Всё остальное — просто грязь.

— Спасибо, — тихо отвечает девушка.

— Рассказывайте, — я затягиваю повязку на плече Павла. Узел получается тугим, проверяю, не слишком ли сильно. — Что там было? Что вы видели?

Катя поднимает голову и ёжится, будто заново мысленно переживает то, что там с ними произошло.

— Мы шли по Серой Зоне, — начинает она. — Там как будто Москва, но не Москва. Как будто обрывки Москвы. Дома наклонены под углом, асфальт не асфальт, то есть он твёрдый, но… волнистый. И всегда серый свет, а солнца нет, непонятно, откуда он, одновременно отовсюду и ниоткуда.

Она замолкает, на мгновение закрывает глаза.

— Мы нашли место, похожее на лабораторию. Кусок лаборатории. Кусок здания, кусок комнаты. И там были ящики с этикетками «Морозовы». Мы полезли смотреть, решили, подумали, а вдруг найдём что-то важного, ну и набрали всякого, чего смогли.

— Вы правильно решили, — поддерживаю я.

— Потом земля ушла из-под ног, — продолжает она, уже тише. — Мы упали, я ударилась головой о что-то. А когда поднялась, вокруг уже ничего не было, один туман. И в тумане я видела, как Анна пыталась держать Марка, будто его кто-то тащил, но они сразу провалились куда-то. А нас… нас просто вышвырнуло сюда. Я не знаю, как это объяснить. Ощущение такое, будто нас вырвало оттуда, но я ничего не видела. Только свет и шум.

— Так что с остальными? — спрашиваю я.

Катя качает головой, её нити становятся почти прозрачными, как будто она сама прямо сейчас исчезает из реальности. Пальцы дрожат, она вцепляется в край кровати.

— Мы не видели, что с ними стало. Только то, как они проваливаются.

Значит, на данный момент с нами нет Натальи, Анны, Марка, Игоря и Шестакова. Пятерых.

— Отдыхайте, — говорю я. — Я вернусь.

Катя суёт руку в рюкзак и вытаскивает несколько жёстких дисков. Почти такие же грязные, как и сам рюкзак, но на вид целые.