Шрифт:
Вечером начинались 12 банкетов, которые устраивали избранные семейства из двух принимавших праздник контрад — по шесть из каждой. Главное место отводилось изысканно украшенной статуе Пречистой Богородицы. Да Канале пишет так.
Двенадцать Марий разодеты с таким богатством и великолепием, что не верится глазам. Голову каждой венчает усыпанная драгоценными каменьями золотая корона, и каждая разодета в золотые ткани, изобильно расшитые золотой нитью, драгоценными камнями и жемчугами.
На следующий день в домах в контраде хозяйки праздника отпирали двери, чтобы каждый желающий мог полюбоваться на прекрасные статуи Марий; 2 февраля по каналам отправлялась праздничная флотилия из 12 богато украшенных барок (по шесть от каждой контрады). В первых четырех находились разодетые статуи Марий со свитой из нарядных женщин и девушек; в пятой восседали разодетые епископы, священники и диаконы; в шестой, замыкающей, — отряд вооруженной стражи. Поговаривали, что охраняют прежде всего статуи или как минимум драгоценности на них: на время торжеств украшения заимствовали из городской казны.
Да Канале описал чинное, достойное, изысканное празднество, однако спустя примерно 75 лет картина сильно поменялась. В 1349 г. Большой совет принял новый закон.
Прекратить скандальные выходки… С сего дня в продолжение всего праздника запрещается бросаться репой или чем-либо иным под страхом штрафа в 100 денариев.
Вполне возможно, ожесточенное соперничество побуждало группу одной контрады забрасывать чем ни попадя торжественное шествие другой. Но также не менее вероятно, что хулиганство было логическим развитием и следующим шагом в карнавальной забаве — бросании яиц. В конце концов, Феста делле Марие не ограничивалась благочестивыми процессиями. Предлагались и другие карнавальные увеселения — Ludi Mariani (Игры Марий): скачки, охота и танцы.
В следующие столетия старания обуздать шальной дух и буйства Венецианского карнавала принесли плоды. К XIX в. идея выкристаллизовалась и возник образ, который мы знаем сегодня. В прошлое отошли средневековые жестокости — охота на быков, забой свиней, бои на мостах. Была забыта даже вполне невинная на их фоне игра в яйца. Застывший во времени Венецианский карнавал предложил навеянные прошлым грезы о масках, длинных плащах и кокетстве.
Запечатленный XIX в. приглаженный образ сегодня более всего отвечает общепринятым представлениям о европейских карнавальных празднествах. Далее мы увидим, что в Германии карнавал развивался по-другому: главными героями сезона в нем были безумства шутов и дикарей.
Глава VI. Германия: шуты фастнахта
Глава рассказывает, что корабль, который гуляки шумной толпой тащили посуху в XII в., ошибочно связывали с карнавалом; что подлинные истоки карнавальных шествий обнаруживаются в старинном Нюрнберге, где устраивали Шембартлауф с участием ряженых вроде человека-дикаря и его женушки-дикарки и дивными передвижными «адовыми повозками»; что знаменитый корабль, набитый шутами и чертями, был навеян одной сатирической поэмой; о том, что не поделили карнавальные шуты и средневековая церковь; и еще об атрибутах швабско-алеманнского шута, о его маске, одеянии, колокольчиках и книге, о его свите из медведей, чертей, ведьм, призраков, а также о фольклорных потусторонних силах.
Цель этой книги — проследить историю карнавала до самых его корней, о которых мы не подозреваем. Нас достаточно просветили примеры из средневекового Рима, поскольку в его празднествах практически невозможно распознать нечто похожее на карнавал. Обратившись к Венеции, мы обнаружили малоизвестные средневековые обычаи, от которых пробирает дрожь, и узнали, что маски у венецианцев были в ходу исстари.
Позже балы-маскарады по венецианским лекалам прижились везде, где проводятся карнавалы, но невозможно, чтобы единственный в своем роде город на воде с каналами вместо улиц сумел создать целостный и универсальный прототип карнавальных празднеств.
В этой главе мы обсудим исторические традиции карнавальных гуляний в Германии, выясним, откуда берут начало ежегодные парадные шествия и как они помогли карнавалу обрести знакомый нам облик.
Мне, кроме того, хотелось бы показать, как я очарован всем преувеличенно безобразным, гротескным и фантастичным. В предыдущих главах это просачивалось слабыми струйками, но в рассказе о Германии просто хлещет фонтаном. В полный рост встает фигура получеловеческой природы — дикарь из леса. Он вступает в перекличку со зверями, которые в Темные века фигурировали на празднованиях календ. В Германии мы увидим, как появляется карнавальный шут — персонаж, пародирующий и выворачивающий наизнанку бесспорные добродетели, все благопристойное, благоразумное и умеренное.
В отличие от чисто городских праздников в Риме и Венеции, в Германии (особенно в юго-западных землях) карнавал демонстрирует пока не встреченную нами связь с сельскими обычаями и фольклором. Абсурдные выходки шута, восходящие к средневековой традиции, высмеивают навеянный эпохой Просвещения аристократизм Венецианского карнавала и его интриги в масках.
Фольклорные (то есть обращенные в глубь веков) черты немецкого карнавала сподвигли ученых искать его истоки в языческих традициях Античности. Древнеримский историк Тацит (56/58–117/120) в трактате «О происхождении и местоположении германцев» (De origine et situ Germanorum) [51] дал описание, в котором мы можем подозревать прототип карнавальных парадов.
51
Публий Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. М.: Нобель Пресс, 2026. Прим. ред.