Многие повозки-платформы строились как театральные подмостки (для исполнения пьес), и этим, возможно, объясняется отсутствие драконов и людоедов — только мирные объекты вроде «фонтана молодости», домика с садиком или рыночной площади. В 1518 г. для инсценировки мифа о Тангейзере на Шембартлауфе появилась платформа с горой Герзельберг (Венериной горой). По известному сюжету, направлявшийся на состязания певцов рыцарь пленился чарами Венеры, и та семь лет удерживала его в своем гроте, царстве любовных наслаждений. В одной из книг шембарта упоминаются шесть десятков связанных персонажей, которые, по всей видимости, и разыгрывали представленную на карнавал пьесу о Венере.

Беда пришла откуда не ждали. В 1539 г., после вынужденного 14-летнего перерыва из-за войны и чумы, стало возможно опять провести Шембартлауф. Количество исполнителей оказалось рекордным — полторы сотни! Устроители питали самые радужные надежды. Однако двумя десятками лет ранее, в 1517 г., Мартин Лютер инициировал Реформацию [63] . За прошедшие годы она приобрела в Нюрнберге немало сторонников, и многие члены магистрата вовсе не жаждали возрождения старинного карнавального обычая с его отчетливыми отсылками к католичеству.

Однако в Нюрнберге так считали далеко не все, и на городскую площадь выкатили повозку с излюбленным сюжетом: корабль с шутами и дьяволом на борту. Среди команды выделялся ученый в длинной черной мантии. Все указывало, что он и есть капитан. Ученый-дурак был любимым народом комическим типажом; прежде он появлялся на палубе среди шутов с ворохом книг, глобусом и астролябией, но на сей раз выглядел иначе.

Персонаж изображал богослова, причем явно лютеранского толка. Пересказы дальнейшего расходятся: капитан читал команде комическую проповедь и чем-то размахивал — то ли Библией, то ли доской для игры в триктрак. Как бы там ни было, но зрители сразу узнали в капитане-ученом Андреаса Озиандера (1498–1552), самого видного лютеранского проповедника Нюрнберга.

Устроители Шембартлауфа допустили крупный просчет, придав маске буквальное сходство с Озиандером. Позиции карнавала и так были весьма шаткими, а проповедник славился непримиримостью, и это раскололо горожан. Следующие дни радостные бюргеры хором распевали издевательские куплеты об Озиандере, а сам он давил авторитетом: бранил городской совет за попустительство и требовал пресечь католические фривольности. Жители прознали, что городской совет намерен навеки запретить их драгоценный Шембартлауф, и дом Озиандера осадила разъяренная толпа. Для разгона бунтовщиков пришлось привлечь солдат.

Некие подобия карнавальных увеселений в Нюрнберге продолжились, но город больше никогда не увидел столь же красочных, веселых и захватывающих зрелищ, как Шембартлауф.

Повозки Шембартлауфа, изображавшие шутовской корабль, художественно воплощали аллегорию, общеизвестную благодаря сатирической поэме «Корабль дураков» [64] (1494) швейцарского гуманиста и ученого Себастьяна Бранта (1457/1458–1521).

Образ корабля и мотив дураков [65] были хорошо известны, когда Брант приступил к поэме. Их-то он и взял за отправную точку для серии сатирических стихотворений, бичующих человеческие пороки и слабости. Корабль упоминался лишь в некоторых, но читатель понимал, что сотня дураков плывет в аллегорическую страну Наррагонию [66] (рай дураков). Следуя пристрастию к игре слов, Брант придумал святого Гробиана (от grob или grop — «грубый, вульгарный»), покровителя пошлых и неотесанных людей. Книга щедро иллюстрирована и содержит более сотни ксилографий, примерно две трети которых приписывают нюрнбержцу Альбрехту Дюреру (1471–1528).

Изданная в Базеле поэма мгновенно стала популярной, вскоре ее напечатали еще в нескольких городах Германии, а в следующие четыре года перевели на латынь, французский и английский.

Доподлинно неизвестно, поэма Бранта вдохновила голландского художника Босха (1450–1516) на создание одноименной картины или наоборот — книга швейцарского сатирика была навеяна картиной Босха. Эльзасский проповедник Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг (1445–1510) строил свои проповеди на основе поэмы, а его земляка, францисканского монаха и поэта-сатирика Томаса Мурнера (1475–1537) на создание стихотворных «Заклятия дураков» и «Цеха плутов» (1512) вдохновила картина.

Озорные дурачества, о которых думаешь при упоминании карнавального шута, далеко не полностью характеризуют этого персонажа. В средневековой Германии у него была и темная подоплека (как у много чего другого немецкого): шута ассоциировали с дьяволом.

Узнав в повозке Шембартлауфа корабль дураков из поэмы Бранта, горожане нисколько не удивились, что команда состоит из шутов с дьяволами. Между теми и другими существовала всем очевидная связь: в шутах присутствует дьявольское начало, а в дьяволах — шутовское.

Кажется, что почитание шута приветствует также и сатанинское влияние, а хаос и сумятица карнавала представляют угрозу для общественного порядка и христианской души. Оправдать разгул непослушания могла бы и светская логика: энергию масс необходимо выпустить, ведь в противном случае она опасна. Но средневековые мыслители открыли иную ценность карнавала: в его собственных безумствах они рассмотрели богословский метод борьбы с безумием.

В Германии карнавал называют Narrenzeit, буквально — «шутовское время». Средневековые мыслители говорили и о mundus inversus — «перевернутом мире». Нормальный мир, в котором все подчинено божественному порядку вещей, Блаженный Августин (354–430) уподобил Граду Божьему (Civitate Dei), противопоставив ему град дьявола (Civitas diaboli). Когда наступает время перевернутого мира, Град Божий ниспровергается, а град дьявола возвышается. Но это ложное и преходящее явление, мимолетное представление театра масок и маскарадных костюмов, нечто вроде коллективной мистерии, вовлекающей в действо всю общину.